сегодня хоронили

неа, не был он никаким «реакционером» и «охранителем». он был духом двух миров. мира Порядка, чьи ценности — точность, изящество, расчёт и сложность; и одновременно мира Хаоса, чьи ценности — азарт, драйв, ирония и гедонизм.

тонкий был человек, противоречивый. одновременно коммуникабельный и замкнутый, циничный и наивный, самолюбивый, но не тщеславный, скептик и идеалист. таких-то больше и нет, похоже.

Вот только жил он далеко всё-таки (хоть этим и хвастался тоже). Я вот думаю: ну написал он эту свою колонку про жильё, что пусть оно будет дорогим: мол, ценовой барьер сдерживает переток людей в столицы, пенсионеры-владельцы квартир имеют ренту, а офисный планктон как-нибудь перетопчется. Но ведь а если бы он в Москве жил? Это кошмар что такое — ездить из Пущино на работу, два часа туда и два обратно. Да ещё и на автобусе (я как раз в позапрошлый четверг его об этом спрашивал, а он говорит: «а я водить научиться не смог»). Вот и наездил... на 37 неполных лет жизни.

хотя это всё в пользу бедных разговоры

А ведь Че был прав. Фидель ошибался, а Че был прав. Невозможно построить новый социум на острове: даже при самом успешном правлении тебя ждёт медленное умирание в блокаде под улюлюканье врагов. Раз война начата, ты должен всё время заставлять врага обороняться — иначе он начнёт нападать. «Вот, мы вас победили, а теперь оставьте нас в покое» — ха!

Был на Эхе у Сорокиной, комментировали конф-цию Путина с Лилией Шевцовой. Ничего не скажу — понравилось мне, как Шевцова работает. Очень профессионально, собранно. Как латентный конфуцианец, она делает ставку на домашние заготовки, на тщательно отработанный, точный и вовремя применённый приём; так что вроде как не мордобой, а прямо школа восточных единоборств. И, конечно, делала меня как щенка — но я, увы, если честно и есть во многом именно щенок. Я потерял равновесие где-то в середине, после того, как понял, что хотя подмены и передёргивания видно невооружённым взглядом, но сделать с этим ничего не получится, потому что что бы я ни сделал, будет неформат. В общем, респект и всяческое ку три раза, а нам, лохам, ищо учиться и учиться эдакому иезуитству.

Ай, Дима, Дима...

Светлая память.

Ты был лучшим. Ты даже не догадывался, сколько в тебе всего скрыто, и сколько ты на самом деле мог, когда хотел. Только в последние месяцы это стало очевидно не только тем, кто рядом с тобой работал и с кем ты трепался за жизнь, кто тебя знал в разных ипостасях — от игрока в «Что?Где?Когда?» до непубличного, очень сильного, наиболее тонкого и чуткого аналитика ФЭПа. Но и огромной, совсем недавно обретённой аудитории — твоим телезрителям (авторская программа стартовала всего два месяца назад), читателям (колонке на «Взгляде» — лишь месяцем больше), поклонникам и недоброжелателям.

Сердечный приступ. На ровном месте. 36 лет. Четверо детей.............

Как-то наткнулся на старую статью Митрохина, ещё года так 89-го, в «Веке ХХ». Честно говоря, было от чего удивиться. Сегодняшний Митрохин — андроид андроидом, совершеннейший овощ, эдакий органчик с двумя фразами и одной (и то не своей) мыслью. А тогдашний — вроде даже и социолог, вроде даже и неглупый, думающий, вроде даже и без тяги к «простым вещам»...

Вспомнил об этом, когда давал одно интервью. Меня спросили — «что вы думаете про то-то?», и я понял, что если я честно изложу свои имеющиеся соображения, то они просто будут никому неинтересны: там есть сомнения, есть «с одной стороны, с другой стороны», нет «яркого политического тезиса», короче говоря. И чтобы интервью заметили, надо, соответственно, именно сочинять тезис, необязательно попсово-скандальный, но обязательно политический, т.е. ясный, однозначный и потенциально конфликтный.

И тут я вдруг понял, как легко этим увлечься, стать «профессиональным политиком». Это высасывающий механизм публичности, соль которого — в подмене: вместо того, чтобы думать (и, соответственно, сомневаться), ты должен иметь мнение (вар. «точку зрения»), по поводу которой думать и сомневаться будут, понятно, уже другие. Именно поэтому нельзя быть в фокусе долго, обязательно надо периодически уходить — иначе и в самом деле превратишься в робота.

Кстати, в этом проблема депутатов от «Единой России»: они ведь почти все ни разу не политики. Они вообще не умеют формулировать однозначных позиций, а вместо этого бухтят что-то невнятное — как, между прочим, и поступают в таких случаях нормальные люди. Но в том-то всё и дело, что энергетическая схема машины демократии не предусматривает никакого места «нормальным людям», кроме как в качестве избирателей. А политиками, т.е. говорящими, должны быть именно что дебилы, психи и косящие под них подонки. И весь этот обезьянник нужен ровно затем, чтобы сами люди могли, сопоставив все имеющиеся разнонаправленные однозначности, пришли в конечном счёте к верному решению. А именно — кто из всех этих дебилов, психов и подонков в данном конкретном случае всё-таки прав.

просто чтобы не забыть

в недавней длинной дискуссии с Н.В.Гараджей мы вывели одну из важных схем языка власти. Имеется в виду конструкция «А — это Б», где «А» — то, что в данный момент принято считать синонимом «всего хорошего», а Б — конкретная практическая последовательность действий. Например: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны», «Социализм — это учёт и контроль», и т.д. вплоть до бессмертного шаймиевского «основа суверенной демократии — сильное сельское хозяйство». На самом деле эта схема существует в невероятном количестве форм, большинство из них — более сложные (я привёл только наиболее явные примеры, там, где приём обнажён).

эта формула отражает и закрепляет важную особенность нашей власти, своего рода модельность. Есть два типа власти, и два типа прилагаемого к ней начальства.

Первый тип (назовём его «власть субъекта») — это власть на уровне решения вопроса о том, что именно у нас сегодня означает «всё хорошее». Коммунизм, демократия, реформы, патриотизм, гражданское общество... т.е. некие ценностные бренды. У всех есть такие фишки, но наивысшая удача — это когда твоя фишка официально объявлена нашим сегодняшним всё" (кстати, «Пушкин — это наше всё» — элемент этой же механики). За это и идёт борьба. Скажем, профрусские понимают свою возможную победу примерно как если бы на место «суверенной демократии» наши начальники поставили словосочетание «русский национализм». А дальше уже можно на этом основании требовать соответствия действий ценностям (например, раздать каждому русскому по кусочку стабфонда, а нерусским чтоб ни-ни).

Второй тип (назовём его «власть предиката») — это власть на уровне решения вопроса о том, что именно говорить после слова «это». Собственно, бОльшая часть наших начальников искренне уверена, что настоящая-то власть — именно здесь; и у них есть к тому основания. Ну то есть «вы нам скажите, какими словами сейчас модно говорить в Москве называть всё хорошее — мы ими и будем пользоваться». Придут, скажем, профрусские — завтра Шаймиев на съезде партии «Русская Россия» будет говорить: «основа русского национализма — сильное сельское хозяйство». Придут исламисты с бородами — и тут на мажлисуль шуре партии «Правоверная Россия» Шаймиев с Кораном наперевес сообщит, что «подлинный ислам — это сильное сельское хозяйство». Придут натовские оккупанты — опять Шаймиев на съезде партии «Free Russia» на ломаном английском сообщит, что «хьюман райтс — это сильное сельское хозяйство». Хоть марсиане придут — формула не изменится.

Только не надо думать, что я тут шаймиевых обличать пытаюсь. За ними — железобетонная сила «здравого смысла», укоренённого причём не в начальстве, а именно что в голосующем за него большинстве. И здравый этот смысл диктует неопровержимо, что всякое ля-ля само по себе, а жизнь сама по себе. А что такое с этой точки зрения «ля-ля»? На самом деле — любая абстракция, любая с коль-либо отвлечённая идея или ценность. Есть всякие специальные люди, которых таки штуки интересуют — и пусть их. По формуле покойного Валеры Аникина: "ты умный? вот и пиши свои бумажки; и не лезь в дела, которые серьёзные люди делают.

Тем не менее нельзя сказать, что «серьёзные» всегда абсолютно доминируют. Отношения «умных» и «серьёзных» — это своеобразная «симфония властей», по византийскому образцу. Умные — это «церковь», «партия», «комиссары» — короче говоря, власть духовная. Их задача — объяснить, как правильно по идее. Серьёзные — это «князья», «бояре», «правительство», «исполком». Их задача — решить, как правильно по жизни.

То есть жизнь, конечно, важнее любой идеи, но идею тоже надо иметь в виду и держать в поле зрения как ориентир. Потому что иначе рассыпается мобилизационная модель. Ведь сказать: «нам нужно сильное сельское хозяйство» — сразу же нарвёшься на ответ: «кому „вам“?» А вот если удаётся предъявить данную частную задачу в качестве общей и ценностно-оправданной, тогда уж деваться некуда.

Самое смешное, что это своеобразная разновидность демократического, по существу, механизма. Ведь главная задача любого действия в демократии — это доказать обществу, что твой частный интерес в данном конкретном случае совпадает с общим благом, то есть служит реализации общих ценностей. Ту же цель преследует и это высказывание. Ведь пристёгивание «земной» задачи к «абсолютной» ценности посредством их отождествления — это просто способ сказать: «вот есть локальная задача, и её надо решить, потому что это послужит нашему общему благу». Просто и язык кривой, и формат высказывания, ммм, византийский.

На новогоднем досуге, каковой сопровождается подхваченным по такому случаю насморком, думаю я себе неспешно, и всё за мать родну за политику.

Вспоминаю товарища Каспарова, как он на дебатах с белыхом жаловался — что, мол, в шахматах по крайней мере правила есть, а тут тебе говорят — мол, наша пиковая дама побила вашего ферзя. Каспаров, сколько я на него посмотрел, до сих пор сохранил некие остатки искренности (хотя Марина его уже много чему научила), и здесь действительно читалось искреннее недоумение чемпиона — как так, я пришёл в новый для себя вид спорта, а мне никто не сообщает правила, по которым тут побеждают! Более того: внешнее визуальное наблюдение позволяет сделать вывод, что правила всё время меняются, а инстанция, которая их меняет, одновременно и сама участвует в игре — и, вестимо, делает всех одной левой. Простой здравый смысл подсказывает, что явно налицо какой-то жёсткий обман и разводилово.

Честно говоря, мне тоже в своё время непросто далась мысль о том, что политика, как форма войны, принадлежит к числу абсолютных агональных практик. Т.е. не столько борьба идёт по правилам, сколько сами правила являются объектом непрерывной борьбы. Ты всё время сталкиваешься с Другим, стремишься вписать его в свою систему — точно так же, как он тебя в свою; но при этом каким бы то ни было правилам и ты, и он следуете только в том случае, если это в данный момент кажется более удачным решением, нежели их нарушать. Более того: ты выдвигаешь, задвигаешь, защищаешь, оспариваешь те или иные нормы или правила, однако в каждый из этих моментов ты чётко знаешь, что на самом деле не еврей для субботы, а суббота для еврея. То есть правила существуют — но всегда как результат зыбкого и изменчивого компромисса, а не как предопределяющая данность. Как в го, где ты всё время решаешь и перерешаешь с противником, где твоя зона, а где его, в какой части доски в данный момент идёт игра и что является ставкой.

В этом смысле борьба за демократию в западном смысле слова, т.е. за формализованную, как бы безопасную форму политической борьбы «по правилам» — это скрытая интенция к исключению политики вообще, к вынесению за скобки самой сути политики. Примерно так, как презерватив блокирует сущностную основу половых отношений, их реальные риски и ставки — оставляя, однако, людям иллюзию, что всё происходит «на самом деле» (и ведь это в каком-то смысле так и есть!).

То есть политика — но безопасная. Разумеется, демократия в основе своей есть именно ограничение власти, создание для неё рамок и барьеров — при том, что наличие этой самой власти, которую необходимо таким образом ограничивать понимается как априорная данность. Однако «безопасная политика» в конечном счёте неизбежно приводит к тому, что высокоразвитая система эффективных ограничителей — вот она, а ограничивать и сдерживать-то — нечего! В процессе оказывается утерян субъект власти, тот самый, которого все эти институты призваны были сдерживать и ограничивать.

И тогда он приходит — причём чаще всего с неожиданной стороны. Либо извне — в виде внешней абсолютной и непреодолимой угрозы, к которой остаётся только присоединиться. Либо изнутри самой системы: фашизм — это про то, как штатный трикстер «демократической» сцены превращается в «беспредельного» — и уже ничем не ограниченного — субъекта политики. Либо как результат внутреннего революционного слома, коллапса системы — революции.

Система, существующая в логике безопасности, всё время пытается выдавить субъекта, исключить его вовсе из политики. В правовом смысле суверен-фундатор — это и в самом деле преступник, исключённый — по Шмитту. Смысл любой демократической революции — в фиксации факта избыточности монарха. В этом смысле она — закономерное продолжение развития идеи монархии же, как первичной системы ограничения и сдерживания воли субъекта политики.
И действительно, для повседневной жизни он не нужен, вреден, опасен и избыточен. Жизнь — это «когда чтоб не трогали». Место для него возникает только тогда, когда есть — и фиксируется — неразрешимая задача или неотвратимая угроза. Тогда прямо наоборот — система переориентируется на производство субъекта, на создание ожидания, на подготовку условий и т.д. «Возвращение короля» — это на самом деле не «возвращение», а «пришествие» в критический момент для разрешения экзистенциальной ситуации, для которой «правители» не годятся; а дальше король снова становится избыточен.

Концентрация и деконцентрация. Мобилизация и демобилизация. Сосредоточение и рассеивание. Социальность и индивидуальность. Власть и свобода. «Тирания» и «демократия». Смысл в том, что это не противоположности, а разные фазы — одного и того же социального организма, его естественного ритма жизни. Соответственно, парадокс в том, что невозможно построить отдельно «демократию». Надо одновременно построить и «демократию», и «тиранию», а также и «рубильник» для переключения, причём в любой из фаз работающий в обе стороны. Право на тирана — залог свободы. Вот то, что я пытался сформулировать в прошлом году.

Ну, прощай, 06-й. Даже и страх сказать, сколько всего случилось, а сколько всего не случилось, но могло. Мне есть в чём себя упрекнуть — я полгода занимался мобилизацией себя, но к концу года ослаб, устал и расклеился. более 40 командировок в диапазоне от Калининграда до Владивостока — не шутка всё-таки.

И всё же главную задачу для себя я не решил. Читать далее →