Сегодня я получил редкий подарок — сигнальный экземпляр книжки Глеба Павловского «Гениальная Власть!», вышедшей в издательстве «Европа» в ноябре 2011 года. С автографом автора, за что огромное ему спасибо. Чернила подписи ещё не просохли, когда, добежав до ближайшей кофейни, я плюхнулся в кресло и вгрызся в неё с жадностью голодающего Поволжья. Не прошло и часа, как, дочитав до последней обложки с вынесенной туда цитатой из Юрия Лужкова («Бог ему судья»), я отложил книгу в сторону.

Не умею писать рецензий, тут просто набор впечатлений, в хаотичном порядке.

«Когда поставят задачу лететь на Марс, Сурков пойдёт, чертыхаясь, составлять списки экипажа, по пути решая, кого он из них вычеркнет» — уже на второй странице. С нетерпением ждал главы «Кудрин», но там оказалась лишь проекция: «финансовая инквизиция Кудрина и радикальный волюнтаризм Суркова легли в основу государственной мысли РФ». Набор фамилий, упоминаемых не эпизодически, а на уровне конструкции, предельно узок: Путин, Медведев, Сурков, Кудрин и всё. Остальные — лишь мельком.

Тоже, как и у меня, «мы» про режим, остаточная ломка улетучивающегося осознания себя частью команды. Думаю, у персонажей книжки это «мы» вызовет характерную улыбочку — экий наглый! Впрочем, тут у автора без иллюзий: «Власть чувствует себя о-о-очень мудрой, бесконечно учёнее всех, кто ей что-то советует. (...) У такой власти в принципе нет партнёра, нет достойного собеседника (странным исключением был Гайдар — теневой гуру любой команды в Кремле). Власть иногда навещает Общественную палату, как приют для даунов — бедняжки, какое горе! С вами здесь хорошо обращаются? Но не советоваться же нам с идиотом!»

Здесь, в этой цитате — боль от того поражения, которое — вслед за ним, Павловским — потерпели и его ученики (да, увы, как ни открещивайся, я тоже из подмастерьев Крабатовой Мельницы). Мы ведь все, в отличие от абсолютного большинства тусовки, искали не «вертикального лифта» вверх, а наоборот, лифта вниз, к фундаменту — в ту секретную подземную лабораторию, где, вроде как, (ну, казалось, должно быть) и куётся идейное ядро режима. Мы год за годом бесконечно долбились в эту вечно запертую подвальную дверь, а нас (и Павловского первым) тот же Сурков жестом ворчливого вахтёра-ключника («ходют и ходют») всё время разворачивал обратно — в «поля», в окопы бессмысленных и беспощадных пропагандистских войн режима, с их извечной окопной «нормой» в проштемпелёванных брикетах. Некоторые, как Марина, сломавшись, уходили в те же окопы, но по ту сторону «линии фронта» — «режим» это более чем устраивало, т.к. он сам же таковые войны и плодил для развлечения/отвлечения публики, а значит, нуждался в подкованных кадрах как с той, так и с этой их стороны. Ну, а то, что нет там, в этом заветном подвале, никакой такой секретной лаборатории, а вместо неё там попросту троллья говноварня, где ту самую «норму» и фасуют для развоза по окопам — это была та Военная Тайна, которую кибальчиши и плохиши не открыли б никогда под пытками даже самим себе, не то что какому-нибудь там Главному Буржуину.

Ну, тут что, дело прошлое.  Финал третьей серии «звёздных войн» со смертоносной «атакой клоунов» и разбегающимися «в изгнание» выжившими джедаями — куда более адекватное описание процесса, чем все эти самопальные, наспех, метафоры. Это, так сказать, для рассказов у камина.

Но есть две вещи. Да-да, звёздное небо и нравственный закон.

Вещь первая. Тот самый бандитский вопрос из 90-х — «где я на этой картинке?» Важная ошибка, которую нельзя повторять — боролись за выживание России, не заморачиваясь своим местом в ней. В итоге она выжила и выстроилась в такой «конфигурации», которая только и оставляет вариант, что билет в один конец. Картина сегодняшней России, нарисованная Павловским, лично для него и таких, как он, просто не имеет никакого «места». Хотя вроде бы до последнего казалось, что уж тут-то всё гарантировано.

Вещь вторая. Под конец-таки прорезалась в книжке морозовская тухлятина — холивор с агитпропом, в котором сам Павловский вчера ещё состоял: «тролли с бейсбольными битами, платная государственная вонь в интернете...» Нет, ну в самом деле, кто-нибудь ответит мне уже на вопрос, чем блогеры-пропагандисты Адагамов, Бурматов, Данилин, Кашин, Навальный, Носик, Морозов, Минаев... отличаются друг от друга, кроме цветов боевой раскраски? Чем колонки восторженных дурочек из Газеты.Ру или тех же Трудолюбова-Рогова новейших времён отличаются от нашистских воззваний? Зачем вообще делить пропаганду на т.н. «государственную» и какую-то другую?

Если бы кто-то действительно хотел дискуссий, свободных от атмосферы пропагандистской войны — для таковых в принципе не подходит целиком вся прослойка людей, живущих мелкорозничной торговлей буквами (а только она сегодня в поле и есть). Ностальгия по «раннему ЖЖ» — это на самом деле ностальгия по времени-месту, где/когда можно было писать то, что сам думаешь, а не то, за что заплатят. Но это создавало и шизофрению: в местах, где платили, писали «под заказчика», а в «уютных» — для себя самих, и разница сразу же бросалась в глаза. Коммерциализация блогосферы быстро стёрла эту грань, но проблема осталась и лишь усугубилась.

Дело не в «продажности». Дело — в свободе. Если у тебя есть гарантированный источник средств к существованию, на который к тому же никак не повлияют сказанные тобой публично слова, ты можешь спокойно «занимать позицию», ты — на Агоре и общаешься себе с другими такими же «афинянами». Если нет — ты фишка, которой будут играть другие; тогда, как выразился бесподобный Виталий Иванов, «вы же знаете, что я выражаю не только своё мнение». Требовать от какой-либо из сторон снять с доски свои фишки в одностороннем порядке — жульничество в стиле Бендера в Васюках.

Но это пока так, заметки на полях, к основному содержанию книжки имеющие отношение весьма косвенное. О главной её теме — в следующем тексте.

или почему Д.А.Медведев остался президентом одного срока.

Надо отдать должное сурковской машинке: хоть она и изрядно устарела и опростилась за последнее время, работает по-прежнему без сбоев. Темой «большого правительства» в один ход перебили дискуссию об эпик-фейле действующего президента — теперь тусовка честно заглотила новую замануху и кинулась её обсасывать со всех сторон. Но я-то знаю, что вопрос никуда не делся: были, были реальные надежды на «второй срок», и была попытка борьбы за него. Вопрос в том, в какой момент эта борьба оказалась проиграна, и что именно стало формулой поражения.

Тут надо несколько дефиниций. Во-первых, Д.А.Медведев, как это уже ясно сегодня, «молодёжный политик». Он и его с бору по сосенке набранный ныне фан-клуб заняли в политсистеме ровно то самое место, которое до 2008 г. занимали т.н."молодёжные движения": «вот наше будущее, вот наша надежда». То есть слегка обозначаемая фронда к нынешним владельцам заводов-газет-пароходов, гаджеты, «проекты», спортивные игры, твиттер-шмиттер и т.п.: «Сколково» с языка-11 на язык-07 переводится как «Селигер». Ну и всю пропаганду про будущую несырьевую экономику он буквально унаследовал от плакатов, висевших на селигерских палатках.

Во-вторых, «гегемон». Если кто помнит, в 2008-м главной установкой агитпропа по поводу кризиса была тема спасения т.н. «среднего класса» — т.е. сохранения той любовно взрощенной в сытые годы среды, на которую, по первоначальному замыслу, и должна была опираться в будущем российская демократия, по мере укрепления институтов и прочая-прочая. Тут, правда, была закавыка. Дело в том, что именно уровень и качество потребления (а не собственность и не род занятий) было объявлено основным индикатором классового положения. То есть «гегемон» в том виде, в каком он сложился в нулевые — это люди, которым их классовый статус был выписан, фактически, в кредит: сегодня вы потребляете как мировой буржуйский миддл, а завтра, глядишь, и работать начнёте как они. Но это билось в каркас политсистемы: проблема в том, что электоральная машина «путинского большинства» — это машина обмена ресурсов госбюджета на голоса за партию власти, собирающая, таким образом, в первую очередь низкоресурсные группы (пенсионеры, бюджетники, социально незащищённые слои и т.д.). Соответственно, по мере того, как всё больше людей выписывались из «низших» в «средние», они выпадали и из поля действия этой штуки. А коммуникацию на «средних» система выстроить так и не сумела, хотя всё время пыталась. В результате в среде «средних» пошёл процесс, который мы в своё время назвали появлением «новых сердитых» — городские слои начали отворачиваться от ЕР всё сильнее, а способа напомнить «гегемону», за чей, собственно, счёт он тут жирует, у системы не было, поскольку все предыдущие годы она им впаривала, что они суть настоящее самостоятельное сословие; и теперь что — признаваться, что это всё была такая разводка?

В-третьих, «норма». Термин, активно использовавшийся до недавнего времени Павловским, когда он противопоставлял «путинский» и «медведевский» сценарии. Путин=чрезвычайщина, Медведев=нормализация. То-то и оно. Что такое «Единая Россия» в генезисе? Это «ребятушки, не до грибов нынче, страна гибнет, Басаев в Чечне, нужно объединяться, иначе хана». Миллионы благонамеренных, ответственных людей вписывались за «результат любой ценой», потому что видели это именно так: всё разваливается, надо удерживать, и вот он вождь, а вот она цель — спасти и сохранить. Но кошмары девяностых и нулевых ушли в прошлое, обдав напоследок оранжевым туманом, жизнь стала сытой и спокойной, и тут-то всплыли нерефлектируемые прежде издержки чрезвычайщины: как миинимум, оказалось, что в процессе спасения отечества какие-то ловкие люди нагребли лопатой пиастров и продолжают грести, а вопросов-то им особо и не позадаёшь: как же, ведь родина в опасности, и кто не с нами — тот враг и агент.  «Нормализатор» Медведев в этой ситуации казался палочкой-выручалочкой: берёшь и без особых катастроф переводишь бронепоезда на запасный путь, складываешь кимоно в шкаф и идёшь себе играть в бадминтон.

Но проблема была в том, что у Медведева имелась своя собственная «мобилизационная» повестка — «модернизация». Вилка обозначилась уже в 08 году: «мягкий» сценарий модернизации неизбежно оборачивается фикцией и потёмкинскими деревнями, а «жёсткий» — издержками вроде тех, какие случились в СССР после «великого перелома» в 1929-м. Мягкий и победил — для жёсткого не было ни воли, ни кадров, ни идей. Но именно поэтому начала набирать обороты мобилизационная риторика — ну, типа, страна катится в сырьевое болото, нужен прорыв, сплотимся, ребятушки, опять же, уже во имя экономического будущего. «Склеились» две мобилизационных парадигмы — путинская и медведевская — окончательно только после «рокировки», когда Медведев оказался во главе списка ЕР. Но тут обнаружилось, что сплачиваться уже никто не хочет и не может — семена индивидуализма проросли в обществе достаточно прочно для того, чтобы уже можно было слать в буй любого Петра-пустынника с его сколь угодно страстной проповедью. А главное, тут уж либо родина в опасности, либо ракетка и воланчик — одно из двух.

В итоге теперь губернаторы, мэры и чиновники администраций всех уровней бегают, высунув язык, по предвыборным «встречам с населением», изо всех сил пытаясь понять, «какого ж ещё рожна вам надо — мы ж для вас и то, и то, и это, и вот даже спортивный комплекс». А население, которому все эти «то и это» давно уже по сараю, сливает в ютуб снятые мобильником зажигательные спичи этих бедолаг, где дружно над ними измывается. И винить некого — бачилы очи, що куповалы: вот оно вам, свободное самостоятельное сословие, извольте кушать.

То есть, чтоб долго не распространяться, сам по себе психотип «медведев», будь его обладатель не президент РФ, а действительно аутентичный манагер-с-зеркалкой-и-айфончиком (под которого наш венценосный хипстер упорно косит все эти годы), будет не за ЕР голосовать, а записываться в хомячки Навального. Это для него единственное рациональное и морально оправданное действие, если исходить из его набора взглядов, интересов и ценностей. Ну и, будучи у себя в ванной наедине с зеркалом, сам гарант, подозреваю, тоже отдаёт себе в этом отчёт, благо, ну, мы понимаем, где он на самом деле видел все эти партийные рожи и лозунги. Более того: обладатели рож это понимают не хуже него — уж они-то в курсе, какой геморрой на них свалился вместе с новым «первым номером» списка; за результат-то с них спросят, не с кого-нибудь.

Но это всё не более чем конъюнктура момента. В долгосрочном же плане поражение Медведева — это поражение идеологическое. И очень значимое. Рухнула концепция государства-реформатора, «строящего» капитализм взамен так и не построенного социализма. «Средний класс», который разводили, как кроликов, оказался никакой не опорой общества и государства, а слоем охамевших паразитов — но его именно таким и растили. Телега про «инновации», почерпнутая из устаревшей ещё в конце ХХ века американской футурологии,  всех этих лучезарных тоффлеров-кастельсов-фукуям, превратилась в детский утреник: «инновационная экономика — это в лучшем случае три процента населения, а чем будут заниматься остальные 97?» Потуги изобразить фигуры мышления, вроде ярославского спича про «обратную связь» и «сложность общества» (да, пустота в руинах устроена сложнее, чем в здании, которым они были до обрушения — но это именно руины) не вылились и не могли вылиться в политику — остались на уровне пропагандистских заманух типа «большого правительства». Наконец, last but not least, тему «суверенной демократии» после ордена Горбачёву и истории с Каддафи можно закрыть насовсем, дабы более не обманывать трудящихся. It's reloaded.

Надо уметь признавать поражения и делать из них выводы.

Путин, кажется, сам крепко верит в столыпинскую пропаганду про «двадцать спокойных лет», благо и поминает известные мо Петра Аркадьевича на каждом шагу. И не он один – вот либеральная душка Чиркунов, помнится, не так давно разразился в блоге пассажем насчёт выборов: что-то в духе «скорей бы уж они закончились, такое количество времени непродуктивно расходуется непонятно на что». Логика менеджера с его вечным вопросом об эффективности. Беда в том, что менеджеры – Столыпин, Путин, Чиркунов – так и не поняли, что политическая реальность ортогональна менеджерской: там речь не о вопросах управления, а о вопросах власти. Но при этом сам тезис про «десять спокойных лет» — катастрофическая ошибка, не только в политическом смысле, но и, в конечном счёте, в смысле той же самой эффективности.

В «Отцах и детях» есть характерный эпизод – Базаров, только что ранивший Павла Петровича на дуэли, тут же бросается делать ему перевязку, уже не как фрондёрствующий юноша-нигилист, а как потомственный русский врач, чей долг – помощь раненому. Собственно, из Базарова в итоге и вышел настоящий русский врач-подвижник, такой, каких мы много видели в нашей истории – какими были Пирогов, Сеченов, Захарьин, даже тот же Булгаков. Но если предположить, что для того, чтобы вырасти в такого вот настоящего врача, юноша должен в студенчестве обязательно побыть ниспровергателем-нигилистом? Ответ дадут сегодняшние медвузы, где вместо Базаровых всё более правят бал шустрые деятели, продающие блатные места и выпускающие понятно каких «лекарей».

То же и с учителями, офицерами… да и чиновниками, если уж на то пошло. Среда, в которой только и могут вырастать – не в единичном, а в массовом, на уровне среды – профессионалы, такая среда требует фронды как некого обязательного компонента. Как ни обидно было бы технократам, без неё нельзя. То же и с наукой, и с предпринимательством – изобретатели, первооткрыватели, революционеры не рождаются из заведомых карьеристов, это разная «физиология». Непонимание этого советской управленческой элитой, попытка загнать наших «физиков и лириков» в сугубо профессиональное гетто стало одной из причин разрыва с прослойкой ИТР – люди, воспитанные на Ефремове и Стругацких, в итоге верили Сахарову больше, чем любому Андропову или Горбачёву.

«Политика», не поставленная в жёсткие рамки, мешает управлять, вносит хаос и неэффективность. Всегда возникает желание отменеджерить ситуацию, создать стабильность и предсказуемость, позволяющую действовать по целостному, единому плану. Но такое менеджерение неизбежно порождает прослойку «исключённых», тех, кто не вписывается в управленческую схему; для них приходится создавать какую-нибудь «машину Холокоста», помягче или пожёстче, тут по обстоятельствам. И это бы ещё полбеды: на втором ходу обнаруживается, что с «водой» выплеснут «ребёнок»: энергия и инициатива иссякает вместе с этой прослойкой, лишённой возможности действовать. Система каменеет, деградирует; а когда дряхлеют её архитекторы и на их место приходят выращенные ими функционеры (умеющие нажимать на кнопки, но не понимающие, ни «как это работает», ни «как такие создавать»), она неизбежно обрушивается.

«Двадцать спокойных лет», когда «политика» со всей её «неэффективностью» загнана в гетто, а на освободившемся месте делаются «реальные дела», приводят не к величию, а к деградации – даже не «системы», а самого социума, к утрате у людей способности не только к творчеству, но и к самоорганизации. Попытка построить «Великую Россию» путём превентивного исключения самой возможности каких бы то ни было «потрясений» приводит ровно к обратному результату: России никакой не остаётся, а остаются одни только «потрясения», без конца и края. Что и доказал пример самого Столыпина. И нет никакого основания думать, что у его последователей всё будет как-то иначе.

Пока очень пунктирно.

Пересмотреть саму идею «влияния на власть». «Власть» — русская химера, не переводимая на мировые языки (попробуйте корректно перевести это слово хотя бы на английский). Power – это не более чем «сила», всегда атрибутивная, а не самодостаточная. На приложение силы могут влиять только другие силы; у нас же сам контур понятия – стержневого, смыслообразующего – предполагает монополию силы. А значит, любая конструкция «влияния» — будь то «Общественная Палата», «Большое Правительство» или даже «Государственная Дума» — на самом деле фикция. Как выразился один региональный чиновник в частном разговоре, «Думу выбирать можно, а власть – нельзя». Стратегическая ошибка многих, в том числе и моя, состояла в том, что можно как-то «влиять на власть» — «снаружи», «изнутри», не важно.

Монопольная сила использует энергию желающих «повлиять», отращивая за их счёт «бесплатные» контуры обратной связи. Но это очень специфическая обратная связь, вроде социологического исследования: информация по контуру проходит, однако не несёт никакой управляющей функции – при принятии решений её можно игнорировать (а можно и нет); у неё нет никакого «силового» статуса. Это информирование, которое тщится выдать себя за влияние; но чтобы влиять, нужна не только информация, но и энергия. А любой энергоноситель (даже такой сравнительно безобидный, как деньги – см.казус Прохорова) немедленно отсекается на входе.

Ленинский тезис про фиктивность буржуазных свобод казался советским людям слишком  пропагандистским, но из сегодня понятно, о чём он был. Первичная свобода – это ресурсы, если их нет, любая легальная рамка – пустая форма. При капитализме реальной политической свободой может обладать лишь незначительная прослойка частных рантье, все остальные «свободны» лишь в тех рамках, которые им определяет их работодатель. В этой ситуации всеобщее избирательное право превращается в свою противоположность: «массы» голосуют так, как определят «элиты», а любое частное мнение обречено оставаться частным, поскольку отгорожено от «масс» стеной экономических интересов. При этом госкапитализм извращает демократию даже сильнее, чем капитализм «частного собственника»: государство в роли «коллективного топ-менеджера» обладает для этого намного большими ресурсами, и до кучи ещё и той самой монополией силы.

«Влиять» — обманка и разводка, в основе которой нарушение базового принципа господства: вопрос о власти предшествует вопросу об эффективности. Мы ловимся на неё рядами и колоннами: любому, кто встаёт в критическую позицию, в ответ предъявляется что-то вроде «критикуешь-предлагай» или «а сам-то ты что сделал, или только говорить можешь»? Эту предъяву надо отвергать с порога: вначале – статус отношений, а уж потом – любые «реальные дела»; иначе никакое «дело», сколь угодно «реальное» и «доброе», не защищено от искажения или опрокидывания «господствующей силой».  Надо чётко отдавать себе отчёт в том, что в обществе неравных возможностей нет и не может быть места для «пафоса конструктива». Есть, в принципе, и более жёсткий разворот в этом разговоре: скажем, у Басаева или Саида Бурятского никому не приходило в голову спрашивать «а что ты сделал реального»: террор – реальнее любых «реальных дел», потому что здесь – «сила на силу».

При этом, если говорить о современной России, то марксистско-ленинская логика «эксплуатируемых классов» сейчас тут не работает. У нас практически нет большинства эксплуатируемых – его заместило большинство исключённых. При этом исключённым даже активно доплачивают за то, чтобы они оставались в этой роли, гарантируя потребление на вполне пристойном уровне: собственно, формула этой сделки и есть главный «движок» сбора голосов большинства за «партию власти». И не просто платят, по логике велфера, а намного более круто и изощрённо: их заставляют верить в то, что они и правда рабочие, менеджеры, учителя, военные, чиновники, пенсионеры и т.п. уважаемые люди. Но обманка легко вскроется, если развинтить экономику вопроса: то, что производится у нас, у нас же и потребляется, а потребительский спрос стимулируется напрямую из госбюджета – см. финал статьи Кудрина. И, следовательно, ключом-рубильником здесь является Вентиль – перекрываешь его, и нет тебе ни «ритейла», ни «девелоперов», ни «автопрома», ни даже «сельского хозяйства» в его нынешнем состоянии.

Система очень деликатна с исключёнными, она бережно охраняет их самомнение и их представление о собственной роли и месте в процессе, но всегда выпускает когти, как только за плюшем «реальных дел» обнажаются рёбра каркаса реальности как таковой. Ей приходится плодить сложные и вычурные пропагандистские конструкции и целыми гроздьями навешивать на каркас разнообразные декоративные институты, но цена этим декорациям – пятак в базарный день.

Однако у них есть важная особенность. Мишень, намалёванная прямо на толстой лобовой броне. Туда и лупят раз за разом все те, кто видит лишь поверхностный абрис системы. Орды хомячков под водительством «навальных» ходят в героические походы на «партию жуликов и воров», гламурные макаки кривляются и скалят зубы на Васю Якеменко, а умудрённые опытом мыслители гражданственно тычут пальцем в «кукловодство» и персонально в Суркова. Но ведь и ЕР, и «Наши», и «Сурков» — это элементы защитного контура системы, то её место, где броня – во много-много слоёв. Но почему-то именно они выглядят как наиболее уязвимая её часть – искусство маскировки. Год за годом энергия уходит в свисток, с драматическими последствиями разве что для барабанных перепонок. Отсюда вывод: вся эта движуха – тоже её важная часть, сектор утилизации «активизма». Или вот девочки с журфака, у них, надо же, были вопросы к президенту. Господи, какие к нему могут быть вопросы? Он у нас ещё маленький. Другим людям, и другие вопросы надо задавать, если уж задавать.

Вывод в этом блоке: не надо «бороться с режимом», он вполне адекватен стране и времени. Надо долго, очень долго и трудно работать. Над чем? Над тем, что будет после того, как закончится то, что есть сейчас. Как долго? Столько, сколько потребуется.

При чтении кудринской статьи я, конечно, не смог не сделать стойку на словосочетание «инфляционный налог», который выдаёт причастность к школе. И та же самая школа начинает в полный голос говорить в нём тогда, когда он принимается рассуждать о смене модели развития: «не на базе роста спроса, подогретого вливаниями „нефтяных“ ресурсов , а на основе роста частных инвестиций, подкрепленного стабильной финансовой системой с низкой инфляцией и низкой ставкой кредитования, наряду с иными институциональными преобразованиями (link)».

Собственно, здесь очень важно зафиксировать позицию. Кудрин исходит из того, что главная, №1 — функция государства в экономическом развитии — это обеспечение макроэкономической стабильности, поддержание выгодной конъюнктуры (низкая инфляция, низкие налоги etc.) и прочего «климата». Все остальные функции государства в экономике — по остаточному принципу, после того, как реализована эта, главная. Здесь речь не идёт о том, правильно это или нет  — это принцип, доктринальный, «школьный».

Я сейчас, возможно, уйду далеко в несколько абстрактные дебри, но без этого никуда. Итак, «назад к Шумпетеру». Есть некий процесс приращения человечеством знаний об окружающем мире и способов их применить — назовём его «научно-технический прогресс». К нему прикручена некая машинка конвертации знаний в деньги — назовём её «предпринимательство». Роль предпринимателя («инноватора») — вначале превращать знания в технологии, а в дальнейшем уже технологии оборачивать в доход. Роль же инвестора скромнее: его вообще интересуют только деньги; и любой бизнес он рассматривает не с точки зрения технологии, а с точки зрения (существующих или прогнозных) финансовых показателей.

Вот вам в обобщённом виде почти полный набор ингредиентов для салата под названием «классическая теоретическая модель экономического роста». Есть существующая экономика, которая работает на уже имеющихся, опробованных и известных технологиях. Есть набор неких новых знаний (постоянно генерируемых за отчётный период наукой), пока ещё в экономике не задействованных. Но из этих знаний разные светлые головушки продуцируют вначале идеи, а затем и технологии (т.е. отчуждаемую и мультиплицируемую упаковку означенных идей). Есть амбициозные люди — предприниматели, инноваторы — которые берут эти новые технологии на вооружение и делают на их основе бизнес-проекты — т.е. такие штуки, которые позволят не только реализовывать эти технологии на практике, но и извлекать из этого прибыль. И есть, наконец, инвесторы — те, у кого есть деньги и кто ищет, куда бы их вложить с тем, чтобы вернуть через какое-то время с прибылью. Предприниматели предлагают проекты, инвесторы в них инвестируют, они используют новые идеи и технологии, создают новые бизнесы, получают прибыль, с неё платятся налоги, всем хорошо и все счастливы (кроме, как справедливо указал товарищ Шумпетер, «старых» производств, которые оказываются вытеснены новыми, более «прогрессивными» формами).

Понятно, что эта модель мало того, что абстрактная, но и сильно упрощённая и неполная. Однако надо зафиксировать то, что есть ещё один актор: государство. Его миссия в этой логике — сделать так, чтобы предпринимателю было наиболее удобно реализовывать свой проект. Налоги должны быть как можно ниже, правовая среда — как можно комфортнее, но при этом защита собственности должна работать как часы. Инфляция должна быть низкой, правила — предсказуемыми, а ставка кредита — минимальной насколько возможно. Ну а в остальном его задача — поменьше мешаться под ногами у героя нашего времени, предпринимателя-комиссара-инноватора.

Если от абстракций вернуться чуть поближе к земле, сразу заметно, в каких местах этой благостной картинки возникает неувязочка. Например, может вдруг оказаться, что условия более-менее созданы, инвесторы, выпучив глаза, бегают с мешками денег для вложения во что-нибудь перспективное, а проектов-то и нету. Почему? Ну, например, мало новых знаний (наука перестала их производить и только громоздит томами пустые диссертации ни о чём). Или знания создаются, но те, кто может их превращать в технологии, уже давным-давно куплены и уехали за тридевять земель. Или даже и технологии есть, но до стадии бизнес-проектов они не доходят, потому что плохо работают институты защиты собственности, и в итоге «умные и амбициозные», взвесив все риски, предпочитают другие, более лёгкие и беспроблемные способы обогащения — например, пойти на госслужбу...

Наконец, самое главное. Что бы там ни говорил австриец Шумпетер, реальное развитие экономики его моделью описывается в очень малой степени. Скажем, тот факт, что интернет был создан Пентагоном, а вовсе не фордами-бренсонами — уже достаточен, чтобы серьёзно скорректировать модель. Всегда и во все времена науку двигала война — в гораздо большей степени, чем экономика как таковая. Самые новые и перспективные технологии появлялись вначале именно как военные, и лишь затем подвергались «конверсии» в гражданскую жизнь. Реальный прогресс — не «познание мира» любопытстсвующим рантье, а жестокая борьба за существование между различными человеческими сообществами, и постоянное совершенствование средств этой борьбы. И лишь потом наступает этап «утилизации» этих средств рынком — как правило, уже тогда, когда на повестке новое поколение боевых технологий.

То есть на самом деле роль государства никогда и нигде не сводилась к «поддержанию климата» для «частных инвесторов» и «предпринимательской инициативы». Государство — основной мотор экономического развития, причём в самой стержневой, базовой его части — в части прогресса технологий.

И в этом смысле, честно говоря, надо ещё хорошо посмотреть, кто прав — Кудрин с его логикой честного финансиста, или же наши многоуважаемые цари с их понятно откуда берущимся акцентом на ВПК.

Я, кстати, на данный момент не имею готового ответа на вопрос, «кто прав». Ведя этот диалог с «кудринской» стороны, я б указал, например, что вкладываться в образование и науку сегодня — это для государства означает работать «на дядю», т.к. механизма защиты от «утечки мозгов» (а де-факто — скупки перспективных кадров ведущими мировыми ТНК) у него нет. А оборонка и подавно — поскольку, в отличие от Штатов, у нас отсутствует нормально выстроенная система конверсии военных технологий, уже утративших секретность, и их адаптации бизнесом, то скорее всего, даже если наш ВПК и придумает в процессе модернизации вооружений какой-нибудь невероятный утюг с вертикальным взлётом, производить и продавать его на мировом рынке, скорее всего, всё равно будут какие-нибудь китайцы, а вовсе не мы.

Но, по крайней мере, в отличие от Кудрина, я не верю в две вещи. Во-первых, в то, что принцип  laissez-faire действительно является наилучшим рецептом для государства с точки зрения экономического развития. И во-вторых, в то, что «стабильная финансовая система с низкой инфляцией и низкой ставкой кредитования» — это то, чего достаточно для "модели роста на основе частных инвестиций.

Но при этом главный кудринский вопрос, заданный им в статье — насколько продуманными, просчитанными являются принимаемые сегодня решения? И у меня складывается впечатление, что они сегодня куда более рефлекторные, чем осознанные. Что, несмотря на уже из ушей лезущее слово «стратегия», реальной стратегией на уровне их выработки так и нет. Порукой тому — сама статья Кудрина: ему удаётся обходиться обыкновенной либеральной догматикой, не заморачиваясь про стратегии. Собственно, министр финансов, скорее всего, и должен таким быть. Но не президент.

http://kommersant.ru/doc/1797533

Хорошо, что Кудрин разродился программной статьёю. Многие вещи встали на свои места — не только в том, что он сказал, но и в предпосылках.

Несколько разрозненных соображений.

Мы используем понятие «сырьевой экономики», «нефтяной иглы» и т.п. как своего рода мантру, заклятие. Но сырьевая экономика, при которой бюджет балансируется при 50 долларах за баррель, и при 117 — это две очень разных сырьевых экономики.

Любой бюджет — от семейного до государственного — в своей расходной части состоит, по сути, из двух больших отделов: «надо» и «хочу». «Надо» это то, что ты не можешь не потратить, а «хочу» — всё то, что у тебя остаётся после обязательных трат. Любые крупные траты, даже если их растягивать (откладывать, брать кредиты и т.д.) — это, среди прочего, уменьшение пространства «хочу» за счёт увеличения «надо». При этом чем больше у тебя находится в управлении всякой всячины, требующей расходов на обслуживание — тем, опять же, больше зона «надо» и меньше зона «хочу».

Пример из жизни. Бюджет небольшого российского приморского городка С., в его доходной части, составляет порядка 200 млн.руб. Несколько лет назад областное руководство выдвинуло инициативу строительства в городе физкультурно-оздоровительного комплекса: важный объект, здоровье, качество жизни и т.п.; и предложило городу 50% софинансирования. Общая стоимость проекта составляла те же 200 млн. Поскольку предложение было сформулировано как политическое (партийный проект, всё такое), то отказаться от него было трудно. Город взял под козырёк, закредитовался на 100 млн и комплекс в итоге был построен. Кроме затрат на строительство, у комплекса есть ещё и эксплуатационные издержки: коммуналка, зарплата персоналу, то-сё — в общей сложности порядка 30 млн руб в год, и это уже без какого бы то ни было софинансирования из области. В итоге теперь ситуация там выглядит следующим образом. В течение 5 лет городской совет депутатов не может принимать вообще никаких решений — выборы туда можно не проводить. Все доходы бюджета, сколько их ни есть, идут на выплату кредита и эксплуатацию этого сооружения, которое будет висеть гирей на бюджете и никогда не окупится.

Один знакомый бизнесмен любит повторять: активы — это то, что у тебя есть и приносит прибыль, пассивы — то, что у тебя есть и требует расходов. То, во что вкладываются сегодня бюджетные деньги — дела, безусловно, хорошие и нужные, но это создание всё новых и новых «пассивов».

Сколько их вообще должно быть? Очевидно, тут должна быть пропорция к размеру экономики в целом. Скажем, в том регионе, где находится город С., объём ВРП составляет на 2010 год порядка 190 млрд.руб., а областной бюджет — порядка 20 с небольшим млрд.руб. (т.е. спорткомплекс за 200 миллионов — это очень чувствительная даже по меркам областного бюджета цифра). В 2011 г. ВРП будет около 220 млрд.руб — растёт, соответственно, и бюджет.

Но что значит «растёт»?

Рассмотрев его под углом этих двух корзин — «надо» и «хочу», мы увидим, что объём бюджетных обязательств увеличивается быстрее, чем сам бюджет в абсолютных цифрах. Это значит: доля «надо» растёт, а доля «хочу» сокращается. И в итоге при росте номинальных цифр реально располагаемый («инвестиционный») бюджет год за годом всё более съёживается.

Принимая те или иные решения, имеющие долгосрочные бюджетные последствия, власть тем самым уменьшает свою возможность принимать в дальнейшем другие решения. Либо — наихудший сценарий — менять их по ходу, бросая или урезая уже начатые проекты (а значит, прощаясь с деньгами, на них потраченными). Такого в стране полно: даже в том же самом городе С. стоит бетонный скелет театра, начавшего строиться в докризисные времена и к 2009 году собиравшегося уже открыться для публики.

Это к тому, что Кудрин говорит не только об ответственной бюджетной политике как таковой. Но и о том, насколько подготовленными и продуманными являются те решения, которые принимаются сегодня — именно с учётом их, в некотором смысле, необратимости. «Способен ли отечественный ВПК переварить те деньги, которые предусмотрены на модернизацию вооружений?» — это на самом деле вопрос о том, в какой степени готовности находятся те проекты, под которые сегодня придётся выделять эти средства.

И именно потому, что все эти решения — на самом деле прыжок из царства (финансовой) свободы в царство (бюджетной) необходимости, они с особой остротой ставят вопрос об их стратегической правильности и глубине проработки.

Вторая мысль — её помещу следующим постом — будет про «макроэкономическую стабильность» как фактор «благоприятного инвестклимата».

Читаю очередной пакет текстов про «Сурков должен уйти». Вот и поэт Давыдов туда же — он, до кучи, предлагает ещё и вернуть выборы губернаторов  и одномандатных депутатов. Всем, кто на это купился, хотелось бы объяснить несколько тривиальных, но почему-то очень мало обсуждаемых вещей.

Итак.

Главный в российской выборной политике — уже много лет не мурзилка из телевизора (как бы громко ни звучала его должность), а режиссёр процесса. Но сегодняшний политтехнолог – это человек с изначально криминальным мышлением. Его социальная роль — хакер государственных и общественных институтов. Его главная функция – вместо результата, который отражает реальное общественное мнение (как оно должно быть по логике государства и права), получить тот, который нужен заказчику (как «надо» и как оно происходит «по жизни»). Именно за эту «дисторсию» ему и платят.

Для решения своей задачи у него есть четыре инструмента, которыми ему надо владеть в той или иной степени.

1)      «Заставить». Это то, что обычно называется «админресурс». Все, кто так или иначе зависит от какого-нибудь «начальства» – бюджетники, силовики, работники предприятий, чьи хозяева присягнули заказчику и т.д., должны получить недвусмысленную команду пойти и «проголосовать-как-надо».

2)      «Обмануть». Это не менее пресловутый «пеар». Здесь основная задача – выстроить логику информации и коммуникации в социуме таким образом, чтобы значительные группы людей осознали необходимость пойти и «проголосовать-как-надо» в качестве своего прямого интереса. Либо, по крайней мере, если какие-то группы избирателей настроены резко против и изменить их точку зрения не удаётся, тогда надо убедить эти группы в том, что на выборы им ходить вообще не надо (работа на снижение явки).

3)      «Купить». Все те, кого не получается «по-простому» заставить или обмануть, должны быть замотивированы на «голосование-как-надо» деньгами или иными благами. В стоимость голоса при этом, кроме того, что получает сам избиратель, для технолога входят и издержки на контроль выполнения им своей части сделки; иначе будет «деньги взял, а сам не пошёл».

4)      «Подделать». Если голосов, полученных тремя вышеописанными способами, всё-таки не хватает для победы, тогда добавляется прямая фальсификация результатов. Это вброс бюллетеней «за своих», порча бюллетеней «за чужих», работа со списками избирателей (вписывание/вычёркивание нужных людей, «мёртвых душ» и т.д.) – действия, которые должны осуществляться руками или при попустительстве избирательных комиссий). Здесь уже не «проголосовать», а «посчитать-как-надо».

Да, разумеется: покупать, заставлять, обманывать и фальсифицировать можно не только избирателей, но и оппонентов – чтобы они тоже действовали не в своих интересах, а в интересах заказчика.

Поскольку вся эта деятельность в большей или меньшей степени противозаконна, то на выборах циркулируют исключительно «чёрные» деньги, т.е. возникающие неизвестно откуда, идущие неизвестно как и неизвестно куда. Деньги достаточно значительные, поэтому «инвестор», который их тратит, как правило, идёт во власть уже с готовой логикой их «отбивки». Т.е. изъятия их из официальной, «белой» государственной экономики — скорее всего, опять же противозаконным («коррупционным») путём. В этом смысле выборная система, где основным «движком» выступают политтехнологии, является коррупционной не только сама по себе, но и коррумпирует государственную систему в целом. На системном уровне из цикла в цикл воспроизводится и развивается криминальная модель власти.

Эта конструкция в общем виде сложилась ещё в благословенные ельцинские времена, но тогда чуть по-иному распределялись акценты. «Заставить» и «купить» работало чуть хуже — для первого, как правило, недоставало власти, а для второго — денег. Зато «обмануть» и «подделать» работало куда лучше — доверие людей к медиа ещё не упало ниже плинтуса, а система защиты избирательной процедуры была гораздо более слабой, чем сейчас. В 2000-е акценты сместились: роль «пиара» свелась к созданию «дымовых завес» для отвлечения внимания, а зона фальсификаций сократилась до 5-7% при резко возросших рисках. Зато существенно выросло значение двух других методов, а в особенности их комбинаций — когда государственными средствами покупается лояльность крупных электоральных групп. На новоязе это называется «проектами» (национальными, партийными и т.п.): их суть — в обмене бюджетных денег на электоральный (или «рейтинговый» в межвыборное время) результат.

Всё это — химическая формула катастрофы, к которой вплотную подошла российская демократия уже в 1999 г., и которая была лишь в какой-то степени блокирована «путинской заморозкой». Но в результате лишь перешла в подспудную, латентную форму, где продолжила развиваться и параллельно мутировать.

Речь здесь не о «плохих 90-х», а о том, что на базовом уровне 90-е и 00-е есть одно и то же. Отличие заключается в том, что теперь и «пиарщики», и «технологи», и «заказчики», и бандиты (жизненно необходимые в этой конструкции для урегулирования неизбежных конфликтов) — не в роли свободных агентов, а в той или иной форме на госслужбе. Ну или соответствующие подразделения госаппарата берут на себя эту функцию, вытесняя или вербуя на службу «вольных стрелков».

Тем, кто понимает это, идея «убрать Суркова», преподносимая как панацея от всех проблем, кажется детским садом. «Бороду-то сбрею, а умище куда девать?» В данном случае не просто «умище», а сознание среды, репрезентуемое целым слоем его носителей, которое у нас сегодня называется «политический класс». «Сурков» (или любой его сменщик, буде таковой придёт — речь о позиции) — не более чем официальный верховный копирайтер, что-то вроде придворных алхимиков при средневековых королях, тот, кто действует на грани номинально запрещённого и негласно дозволенного. Его миссия сводится к простому удержанию «монобрендовости» победителей как таковых (ну, все же знают, что происходит с кандидатами в мэры от КПРФ или СР, если они, паче чаяния, выигрывают). Тот, кто побеждает — ему надо налепить мишку на лацкан, и тем самым мягко (а потом и пожёстче, но это уже другая зона ответственности) — встроить будущего или актуального победителя в систему негласных правил и договорённостей (обозначаемую у нас иероглифом «партия власти»). Удержание смыслового, языкового и стилистического единства происходящего — неблагодарная, но не такая уж, в сущности, и негативная роль. Как минимум, её ценность — в том, что вся эта политика по-ту-сторону не сваливается в открытую войну всех против всех, идущую по законам джунглей.

Нет, ребята. Если действительно захотите что-то менять, то не кран надо, ох, не кран.

Подумайте об этом.

Сделал отдельный подблог для го — партий, разборов, анализа, текстов по теме. Думаю сделать такой же про китайский язык, иероглифы и каллиграфию. Очень хочется фиксировать процесс освоения того и другого в блог-режиме, но понимаю при этом, что большинству моих читателей это просто «не по теме». Рубрикация тоже не работает, она слишком «мягкая».

http://rugrad.eu/interview/438581/

Тот факт, что у России как страны нет своего агентства по привлечению инвестиций — проблема. У стран, делающих ставку на модернизацию экономики и быстрый экономический рост, взаимодействие с инвесторами поставлено на системную основу. В мире больше 300 такого рода агентств (IPA – investment promotion agencies – это общеупотребительный термин), как страновых, так и региональных. Основная задача IPA — привлекать инвесторов на ту или иную территорию. То есть территории конкурируют друг с другом за тех или иных стратегических инвесторов, и агентства – инструмент такой конкуренции.

«Неустрашимые» со Сталлоне – изысканнейший трэш. И согрели же душу старики-разбойники винтажным боевиком, словно бы для пиратской видеокассеты времён упадка социализма. Радио-рэтро, дискотека 80-х, ремиксы хитов вашей юности, и Рэмбо такой молодой. Хорошие парни, как встарь, дерут asses плохим парням, а диктатура наркомафии не в силах устоять под натиском свободолюбивых сисястых патриоток-демократок. Но борьба патриоток-демократок была бы обречённой, если бы не приходящие им на помощь простые американские ребята, которые любят вечерами слушать кантри, потягивая коктейли за барной стойкой.

Гости из прошлого? Как бы не так. Переводить фильм на русский можно прямо цитатами из наших сегодняшних газет и блогов. Что описания «режима», что лозунги «борцов» — словно бы не из киношного прошлого, а из нашего с вами политического настоящего. Диктатура, коррупция, siloviki, лощеные оборотни-ЦРУшники в доле с последними, и, конечно же, неутомимая борьба патриоток-демократок – за родину, свободу и жратву.

Это даже если не брать в расчёт ежедневные телеприключения нашего собственного рэмбоветерана – он же лидер ОНФ и самый рейтинговый на сегодня политик страны.

…

Главное, что мы потеряли вместе с т.н. «коммунистической идеологией» — это политический язык как таковой. Язык нашей сегодняшней политики – это ошмётки советской диссиды и урывки дурных переводов западных учебников. Плюс полукриминальный новояз «откатов», «распилов», «полян» и «пиара». Наши борцы-за-свободу вещают цитатами из голливудских боевиков, в которых рэмбо-супермены в банановых республиках помогают свергать злых диктаторов в погонах; и уже только поэтому я не верю борцам ни на йоту: вся их «свобода» и «демократия» — внутри ширпотребного коммерческого шаблона.

И дело не во мне лично: сколько бы тут ни повторяли, как попугаи, дурацкие заклинания вроде «пипл хавает», протечки на массу у протестной движухи нет и не намечается. Социология неумолима: разочарование властью не приводит к росту ни внесистемного, ни системного протеста; социум вываливается в состояние «неучастия», демобилизацию по всем линиям.

Из меня плохой марксист, но тем не менее диагноз я ставлю вполне в духе единственно верного: причина обезлюдения сегодняшней российской политики – в том, что в ней нет экономики.

Ещё поговорим об этом.

Кашин-то, между прочим, всё правильно написал на Слоне про Калининград. Мегапроекты – это хорошо и красиво, но «международный финансовый центр возможно создавать только в городе, удобном для жизни», как учат некоторые эксперты. И в этом смысле, действительно, Икеи важнее Диснейлендов. А рутинная работа – важнее политических войн.

Тут калининградские блогеры радостно набросились на месячной давности новость про региональное IPA. В предсказуемом контексте – «вот, прислали комиссара на фронт». Ребята, про кампанию-2011 я уже давно всё сказал. Голосуйте и агитируйте себе, сколько хотите, за Единую, Справедливую и Любую Другую, ходите друг на друга фронтами и ополчениями, рисуйте картинки за и против, рассказывайте про неустанную борьбу сил добра с силами разума и наоборот.

Пишите, пишите больше и чаще, критикуйте смелее и активнее, невзирая на лица и авторитеты, днём и ночью, пусть даже без выходных и перерыва на обед. Можно и по-английски – это выгодно расширяет аудиторию. И чашечку кофе, непременно.

Кстати, активная общественно-политическая жизнь в регионе – тоже вполне себе показатель прозрачности, динамичности и, в конечном счёте, инвестиционной привлекательности.

Одна из прелестей быть вне текущих войн – это возможность рассуждать об актуальном без оглядки на «кому это выгодно». Скажем, Навальный. Есть несколько вещей, которые я просто не мог сказать публично, пока был «в строю». Просто потому, что их бы неверно поняли, именно из-за моей должностной позиции. А меж тем они более значимы, чем та пропаганда, которой переполнен эфир.

Итак. Постсоветская Россия – это страна двойных стандартов и кривых схем, страна-обманка. Страна, где публичные декларации означают собственную противоположность, а для обсуждения реальности пригоден только непубличный язык. Это травма 1991-го, вывих того крушения. В ситуации, когда не работало ничего и никак, королём был тот, у кого хоть что-то работало хоть как-то, неважно что и неважно как. Собственно, никто и не пытался заставить трофейные системы работать штатно; все понимали, что это либо невозможно, либо слишком опасно – «бери ластик и стирай с карты Японию».

Демократия не работает? Никому и в голову не придет ее сворачивать и провозглашать джамахирию. Лучше сохранить демократию как форму, выпотрошив изнутри, а внутри этой формы соорудить схемку, пусть сколь угодно кривую, но рабочую. То же с рыночной экономикой, с федерализмом, со всеми остальными институциями, которые прикручивали в 90-е, но они так и не прижились.

В условиях всеобщего бессилия и импотенции – тот, кто хоть что-то реальное мог сделать, становился хозяином положения. В ситуации бесконечной трепотни ни о чём вдвойне выигрывал тот, кто действовал молча, и говорил о себе исключительно своими делами. Так было с партиями: есть «все эти болтуны из телевизора», так сказать, «партия абстрактных слов», а есть «партия реальных дел» — ну и понятно, что ты выберешь.

Более того. Мы жили в системе, где правила противоречили друг другу, и что-либо делать означало обязательно нарушать какое-то из них. К этому все привыкли как к чему-то само собой разумеющемуся. За два десятилетия сформировалась элита, состоящая из людей с криминальным мышлением – даже те, у кого его изначально не было, воспитали его в себе, потому что иначе никакое действие было невозможно. Это никак не зависело от личных взглядов действующего: М.Б.Ходорковский в этом смысле член той же самой «партии воров и жуликов», просто именно к нему вдруг взяли и применили правила – в виде исключения.

Сейчас, к 2011-му, сформировался новый расклад. Главное теперь не то, что схемы работают, а то, что они кривые. И по большому счету именно эта вошедшая в привычку кривизна всех злит. То есть вообще всех. Все понимают, что министр не должен получать зарплату уборщицы, но черная касса тоже стала неприемлемой. Все хотят честной конкуренции на выборах, но как ее совместить с устоявшейся практикой оценки эффективности работы региональной и местной власти по уровню голосования за правящую партию? Все понимают, что феодальные привилегии вроде мигалок – зло, но кто возьмёт на себя риски и издержки переноса столицы из погрузившегося в транспортный коллапс мегаполиса? Все согласны, что госкорпорации – это временная и неудачная схема, но кто возьмет на себя политическую ответственность за новую приватизацию? И т.д., и т.п.

Так или иначе, на повестке дня стоит демонтаж временных и кривых схем, построенных наспех в рамках борьбы за выживание системы, и замена их более современными, прозрачными и эффективными. Но кто сегодня в силах отодвинуть создателей и бенефициаров этих кривых схем? При том, что они являются неотъемлемой частью самих схем и вовсе не намерены мирно уходить в историю. И не может ли получиться так, что борьба за «выпрямление» этих схем снова обрушит всё в хаос распада?

Навальный, как явление, ценен тем, что он обозначает этот shift. Если десять лет назад «власть», скажем, строила дорогу, все радовались – «наконец-то они делают хоть что-то». Сегодня же реакция будет совсем другой – что бы «власть» ни начала строить, все примутся наперегонки считать, кто и сколько на этом украл. Никого уже не волнует, будет в итоге построена дорога или нет. Новостью являются только откаты, распилы и явки-пароли бенефициаров.

Вообще-то это неплохо. Это означает, что сегодня уже никто не сомневается в способности системы действовать – вопрос лишь в том, не слишком ли велики издержки оных действий, и нет ли способа эти издержки как-нибудь сократить. Но пока что система не демонстрирует готовности к смене парадигмы. И было б странно, если б было по-другому. Системный ответ на вызов времени – это перенастройка логики управления с «хоть как-нибудь, лишь бы работало» на «хоть как-нибудь, лишь бы по правилам». И это само по себе крайне небезопасно. Потому что если одномоментно начать жить по правилам, наступит катастрофа, ибо наши сегодняшние правила делались не для того, чтобы по ним жить, а ровно для обратного – чтобы их было удобно обходить. Все, начиная с Конституции РФ, в нынешнем виде попросту непригодно к непосредственной эксплуатации.

Доказательством этому является ситуация с пресловутым 94-ФЗ, который стал точкой конфликта между Навальным и симпатизировавшей ему до того либеральной экспертократией. Ситуация абсолютно модельная. Принцип прозрачности госзакупок, заложенный в законе, правилен и никем не оспаривается; но процедура, которая описывает его применение, полностью нежизнеспособна. В итоге закон не уменьшает, а увеличивает коррупцию в сфере госзакупок – именно в той мере, в которой чиновники вынуждены изобретать способы его обойти. Творить новые законы (желательно со ссылкой на какой-нибудь мегауспешный опыт «эффективного Чили»), и заставлять потом всех остальных по ним жить – всегда было основным хлебом экспертократов, так что они подсуетились и тут. Но обозначился разлом: как же, ведь сайт госзакупок всегда был основным «рабочим инструментом» РосПила, и олдовый ребёнок ринулся кусаться и плакать, решив, что отнимают любимую игрушку.

Тот случай, когда не хочется быть ни на чьей стороне. Один защищает нежизнеспособную норму, просто потому, что её кривизна даёт неисчерпаемые возможности растить на халяву публичный капитал. Другие (её создатели!) даже и не пытаются заставить её работать как надо, а предлагают взамен новую, родившуюся недавно в их умных головах. И ни тем, ни другим не пришло в голову поработать над уже существующим механизмом, чтобы довести его до пригодного к эксплуатации состояния.

Наплодив гигантское количество кривых и временных схем, мы сами не заметили, как въехали в полномасштабный правовой кризис, за которым уже вовсю маячит кризис легитимности. Но никто не рассматривает проблему в этом разрезе. Государство-пиарщик видит в этом не более чем новую пиар-войнушку, повод поразмять застоявшиеся без серьёзной задачи пропагандистские мощности.

Как раз в этом отношении Навальный – золотое дно. Ещё когда он только с Транснефтью воевал, армия придворных политтехнологов побежала предлагать проекты пиар-контратак. Для них всех он создал новый рынок, взамен схлопнувшихся в нулевые. А уж когда Навальный пошёл в атаку на ЕР, наступили вовсе райские времена. Теперь десятки людей обеспечены неплохими заказами, т.к. отечество опасносте, омерего отакуэ, и, следовательно, торг здесь неуместен, господа. Старожилы даже 96-й вспоминают, понимая, к чему дело идёт.

Но это если мыслить мелким гешефтом. Если же рассуждать серьёзно, весь этот рынок доморощенного «пиара» – жалкие копейки по сравнению с потенциалом рынка бюджетной оптимизации. Некто, кто найдёт способ заработать себе рубль на том, что сэкономит государству десять, сможет разбогатеть не хуже Абрамовича с Прохоровым. И ни у кого не повернётся язык сказать, что это краденое. Всё, что нужно сделать сегодня – создать этот рынок.

Этого требует эпоха. Время кривых схем прошло – и в политике, и в экономике, и в государственном управлении. Временное должно заменяться постоянным — в этом миссия 2010-х. «Временные, слазь», как было принято выражаться сто лет назад. Вопрос в том, как перейти от временного к постоянному без крови и революций.

Анализирую 10 месяцев своей работы в Политдепартаменте.

Наверное, главный и самый важный для партии итог – за этот  период были выиграны все без исключения кампании регионального уровня, как осенью, так и весной. Несмотря на то, что и осенью, и весной выборы проходили в сложнейших для партии регионах – Магадан, Новосибирск, Тверь, Калининград, Киров, Курск, Тамбов... Более того, на всех этих выборах (кроме ХМАО весной) ЕР показала результат выше, чем в ходе выборов в те же самые органы четыре года назад. И это несмотря на все более неблагоприятный для партии «федеральный фон» кампаний.

Моя непосредственная сфера ответственности в кампаниях – подготовка и согласование предвыборных программ, а также агитационно-пропагандистская работа (СМИ, наружная реклама, АПМ). По программам – впервые удалось отладить систему совместной работы ПД с профильными комиссиями генсовета — Исаева (идеология) и Яровой (агитация и пропаганда); также через политдепартамент прошли концепции и технологические карты кампаний. На каждой из них стоит моя подпись.

Кроме того, удалось решить ряд застарелых проблем партийной машины:

• Впервые заработало в регулярном режиме политпланирование на уровне региональных исполкомов, созданы новые формы политпланирования
• «Федеральные темы» стали еженедельными и теперь увязываются с полит- и информпланированием в самом ЦИКе
• Подготовлено и  утверждено Положение о политдепартаменте (до моего прихода в ЦИК такового просто не существовало в природе), на нем стоит подпись А.Ю.Воробьева.
• Практически «с нуля» укомплектовано Политическое управление, отвечающее за координацию политпланирования, аналитику, АПР и взаимодействие с экспертами.

Плюс к этому, удалось сделать следующее:

• Подготовлена и запущена книгоиздательская программа партии («Библиотека «Единой России»»), прошедшая утверждение на Президиуме Генсовета. В ее рамках уже выпущены книги и брошюры, в том числе: «Агитатор ЕР», «Почему следует голосовать за ЕР», «10 неудобных вопросов «Единой России», «Выборы 2009—2010. Их уроки», а также брошюры по итогам каждой из окружных конференций по Стратегии-2020 с участием В.В.Путина. Готовится в печать – и выйдет (уже без меня) следующая серия по программе.
• Создан и выходил в еженедельном режиме партийный бюллетень «Повестка недели» (выпуск сейчас приостановлен), предназначенный для агитационно-пропагандистской вертикали (замы секретарей РПС по АПР, начальники отделов АПР в исполкомах, пресс-секретари), с материалами по федеральным темам и текущим проблемам партии
• Была выпущена серия подборок по освещению ключевых партийных проектов («Новые дороги ЕР», «Качество жизни», «Народный контроль», «ЖКХ» и др.)
• Создана система регулярных внутрипартийных рассылок, в т.ч. адресных (для депутатов, выезжающих на встречи с избирателями в рамках региональной недели или в ходе выборной кампании); а также в рамках интернет-редакции (ключевые темы сайта ER.RU за неделю).
• Проведена серия обучающих семинаров с работниками агитационно-пропагандистского блока в выборных регионах
• Произведен апгрейд интернет-редакции: создано самостоятельное направление по работе с Social Media, отлажена трансляция материалов в вебдванольные сервисы, запущена собственная тизерная сеть. Удалось (не без борьбы) сменить руководство интернет-управления и запустить процесс разработки нового партийного сайта. Кроме этого, официальный сайт партии был переведен на домен ER.RU (ранее это был edinros.ru), а домены региональных отделений были приведены к виду region.er.ru. Было отлажено регулярное обновление большинства партийных сайтов. Совокупная посещаемость партийных интернет-ресурсов выросла до более чем 2 млн посещений в месяц, при существенном уменьшении расходов на платную рекламу.
• Реорганизовано (с заменой руководства) управление по работе с региональными СМИ; отлажена система мониторинга публикаций в региональных медиа.

Что не удалось:

1. Создать нормальную систему обучения и подготовки кадров для направления АПР. Как таковых специалистов по политической работе в нашей стране не готовит ни один вуз, и для всех партий это сегодня уже беда. Люди приходят работать в партию либо из структур исполнительной власти, либо из СМИ, либо из т.н.«политтехнологий» – это в лучшем случае. Идея о том, что партия занимается именно политикой, а не перманентной рекламой начальственных достижений в сфере народного хозяйства, до сих пор является для значительной части партаппарата маргинальной.
2. Организовать работу партии в блогосфере и социальных сетях. Вплоть до весны 2011 года это направление не считалось приоритетным на уровне руководства партии, которое делало ставку скорее на «традиционные» интернет-медиа. Доказать «начальству», что блоги – это не «источник трафика для партийного сайта», а самостоятельная и, более того, приоритетная коммуникативная среда, мне так и не удалось (хотя это было то, с чего я, по сути, начал). Работа партии в блогах по факту оказалась сведена к достаточно прямолинейному агит- и контрпропу в «телевизионном» стиле, с соответствующими последствиями для имиджа партии в этой среде.
3. Организовать производство «визуалки» современного уровня (плакаты, видеоролики и т.д.). Стиль визуальной пропаганды ЕР законсервировался на уровне брендбука образца 2007 года, а делаемая партией видеопродукция, за редким исключением, попросту несмотрибельна (что доказывает количество просмотров наших роликов в сети). Причина та же: доминирование «телевизионщиков», рассматривающих видео под призмой новостных редакций федеральных телеканалов.
4. Реорганизовать работу пресс-службы партии. Сегодня, к сожалению, логика ее работы ничем не отличается от логики работы пресс-служб какого-нибудь ведомства вроде Минсвязи или Минспорттуризма. Это нормально в ситуации де-факто монополии партии в информационном пространстве, но абсолютно не работает в режиме конкурентной многопартийной политики.
5. Интегрировать партийный интер- и интранет в рутинную практику работы партаппарата. «Оцифровать» основные системы «обратной связи» в партии – работу общественных приемных, «Народный контроль», систему обмена информацией. Тут, к сожалению, тоже сработал барьер восприятия: интернет уже не воспринимается аппаратом как нечто вторичное, но он все еще рассматривается скорее как средство пропаганды, а не как средство коммуникации (в т.ч. и внутрипартийной).
6. Отладить взаимодействие с партийными фракциями в парламентах регионального и местного уровня. Это, в потенциале – гигантский и недооцененный ресурс, особенно в задачах продвижения партийных проектов. Возможность продвигать ту или иную партийную инициативу одновременно на уровне Госдумы, региональных и местных парламентов – причем не только в пропагандистских тезисах, но и в решениях, принимаемых этими органами – дорогого стоит.
7. Сделать хоть что-нибудь путное с публичным представительством «Молодой Гвардии ЕР». Эта структура на всем протяжении моей работы в партии выдавала контент трех типов: либо что-то барабанно-пафосное («мы тушим пожары»), либо очередной скандал в руководстве с дележкой должностей и взаимными обвинениями, либо какую-нибудь туповатую пакость в адрес политических оппонентов. При этом, зная ситуацию, как минимум, в регионах недавних выборов, я могу сказать, что сама по себе МГЕР на местах (тут, правда, где как) – структура достаточно дееспособная и полезная; а главное – готовая (часто в отличие от «взрослой» партии) к резким действиям, вроде того же пикетирования автозаправок с завышенными ценами на бензин. Но думающих, способных к самостоятельному действию ребят в МГЕРе (типа группы MGERevolution) постепенно выдавили аппаратные тролли, и сегодня организация выглядит в медийном поле как достаточно унылый комсомол, оживляемый лишь округлостями шпионки Чапмен. Как бы то ни было, даже по социологии и фокус-группам МГЕР для партии сегодня скорее имиджевая проблема, чем дополнительный источник голосов поколения 18-25.

И самое главное. Так и не удалось привлечь к процессу подготовки предвыборной программы Партии на кампанию-2011 хоть кого-то, кроме штатных писателей всевозможных «стратегий», которыми и так забито все информполе и все шифоньеры начальственных кабинетов.

Я рассчитывал, что процесс написания предвыборной программы в этот раз удастся сделать открытым – примерно так, как мы в свое время (еще когда я работал в АП) собирали отклики на президентскую статью «Россия, Вперед» для будущего Послания. В частности, делал ставку на то, что удастся в подготовку самых важных и проблемных блоков программы – антикоррупция, экология, безопасность, здоровье, ЖКХ  и т.д. – вовлечь тех общественных активистов и те НКО, кто занимается этим и известен в этом качестве. Предварительный список тех, кто мог бы в этом поучаствовать, подготовлен Политдепартаментом и отправлен вверх по вертикали буквально неделю назад. В этой логике, скажем, я считал большим успехом, когда мы в партии провели общественный совет по Химкинскому лесу прошлой осенью. Так же надо было и с «большой» предвыборной программой. Более того: я исходил из того, что было бы правильным, если бы её «профильные» блоки формировались с участием наших оппонентов, тех, кто критикует и партию, и власть – это усилило бы нашу позицию в коммуникации с избирателями. И не только лозунги – но и, пусть в самом общем виде, законопроекты для будущей Думы на их основе. Хотя бы для того, чтобы был механизм ответственности за даваемые обещания.

Увы, сегодня ситуация идет по стандартному сценарию – за «подряды» на написание программы конкурирует всё та же экспертократия, которая писала все предыдущие программные документы власти на протяжении последних двух десятилетий. А значит — старые песни о главном.

Так что, может, и к лучшему, что ушел. Опыт аппаратной работы – бесценен, sapienti sat. А на выборах в ГД все равно буду голосовать за ЕР. Проигрывать можно – предавать нельзя.

Написал сегодня заявление об уходе. Причина — вот этот текст.

Не надо верить тем, кто говорит, что несёт свободу. Они врут.

Как послесловие к одной сегодняшней твиттер-дискуссии

Фрагмент небольшого внутреннего документа, отправленного мной вверх по вертикали пару недель назад

К СТРАТЕГИИ ВЫБОРОВ-2011

Главный вопрос кампании для избирателя: оставлять нынешнюю «партию власти» или менять на другую?

В пользу второго варианта много доводов. Есть свидетельства об усталости людей от одних и тех же лиц во власти, одной и той же риторики, методов, политического стиля правящей партии. Растут персональные претензии ко многим функционерам, олицетворяющим действующую власть. Есть эмоциональный запрос на качественное обновление существующего политического устройства, недовольство еще вчера вполне лояльных групп. Накапливается груз нерешенных проблем. Меняется экономика. Меняется коммуникативная структура общества, и соответственно меняется восприятие одних и тех же реалий. Будучи занята потоком текущих задач, власть не справляется с самообновлением, подчас отстает от быстро меняющейся ситуации.

Традиционный «охранительный» аргумент о рисках этой смены сегодня уже не выглядит таким уж бесспорным. Да, сегодня нет альтернативного политического субъекта, способного «здесь и сейчас» принять на себя бремя управления страной. Однако иногда просто необходимо менять опытных управленцев, вводя в бой свежие кадры, даже с риском ошибок на этапе их вхождения во власть — просто для того, чтобы не допускать губительного застоя в системе.

Но главный аргумент в пользу такой смены — даже не это, а изменившийся набор задач, стоящих перед страной. Опасность решать их посредством инструментов, созданных для предыдущего цикла, и потерпеть по этой причине неудачу — достаточно высока. А значит, перед вхождением в кампанию в любом случае необходима ревизия существующих подходов, честный ответ на вопрос — будет ли в новые времена «работать» то, что приносило успех в предыдущий период? Без такой ревизии входить в кампанию попросту нельзя.

Ниже — попытка этой ревизии.

Change of wind

Три десятилетних этапа:

• 1990-е — этап борьбы за выживание
• 2000-е — этап собирания страны
• 2010-е — этап качественных изменений

Каждое новое десятилетие — перемена ветра. Сейчас ветер опять переменился (как это было и в 99-2000).

В 2011 г. мы вступаем в новый этап. Но не с чистого листа: мы обременены наследием предыдущих двух. От каждого из предыдущих этапов нам достались активы и пассивы. Каждый новый этап — качественное изменение системы.

• В 90-е государство, борясь за выживание, сбрасывало с себя все, чем не могло управлять («берите себе столько государства, сколько можете унести»).
• В 2000-е, собирая страну, ставило под контроль все, до чего могло дотянуться («сделать Россию сильной, единой»).
• В 2010-е приоритеты системы — уже не только (и не столько) сила и единство: теперь она должна стать умной, адаптивной, технологичной и открытой.

Когда «меняется ветер»? Тогда, когда система решает свои предыдущие задачи, и на повестку дня встают новые. Большая часть этих новых задач является прямым результатом того, что предыдущие — решены.

Что изменилось за 10 лет?

• в 99-м люди молчали и ждали, что скажет власть (главное было — найти нужные слова). Сегодня люди не столько хотят слушать, что им скажут, сколько хотят быть услышанными сами. Правильно работающие механизмы обратной связи сегодня важнее, чем «прямая» коммуникация. Именно поэтому интерактивные формы (интернет) становятся важнее, чем однонаправленные (телевидение).
• в 99-м людей заботила главным образом их собственная жизнь — свой достаток, достаток своих близких и т.д. Им было неважно, как живут все остальные, как живет государство. Сегодня их волнует не только и не столько то, что происходит в их собственной квартире, но и то, что происходит в их дворе, городе, регионе, стране. Они уже готовы разделить с государством часть ответственности за это.
• в 99-м главным для большинства был поиск источника средств к существованию, безотносительно к его качеству. Сегодня вопрос не только в том, сколько у тебя денег, но и в том, откуда ты их берешь.
• в 99-м уже существовал, пусть и небольшой, «средний класс»; но он был самой аполитичной из групп населения. Политизированными были только малобюджетные группы, живущие благодаря помощи государства. Сейчас средние политизируются. У этой группы совсем другой запрос к власти — уже не «помогите чем можете», но и не «отстаньте от нас и дайте жить». Формирующемуся новому классу нужно честное государство (отсюда антикоррупционный запрос), открытости власти (отсюда — требование прозрачности госуправления и особенно госрасходов), участие в принятии решений — отсюда требование политической конкуренции, свободы дискуссий и собраний, локальные взрывы гражданской активности по острым темам — правозащитным, экологическим и т.д.

Новые группы действуют не в безвоздушном пространстве. Наряду с ними существует мощный конгломерат сил, сформировавшийся вокруг власти на предыдущем этапе. Их базовой установкой остается патернализм, т.е. потребительское отношение к государству как к неиссякаемому источнику различных благ — политических (так они относятся к «партии власти»), экономических (госсектор и система обслуживания госрасходов), социальных (бюджетораспределительные каналы и живущие за счет бюджета слои и группы — от сверхбогатых до самых бедных). Их запрос к государству остается прежним: увеличение госрасходов и борьба за их перераспределение внутри сложившейся системы.

Драматургия 2011 г. — конфликт между нарождающейся энергией будущего «самостоятельного сословия» — «новых сердитых» — и существующими группами рентополучателей.

Данный расклад содержит в зародыше контуры будущей, пока еще не оформленной институционально, новой российской двухпартийности. Скорее всего, следующий политический цикл будет посвящен ее окончательной демаркации.

На данный момент оформлению «нового класса» в полноценную партию налогоплательщиков (противостоящую в рамках системы партии бюджетополучателей) мешает ряд факторов:

• «новые сердитые» уже психологически воспринимают себя как налогоплательщики, но их реальный, выраженный в цифрах налоговых поступлений вклад в формирование национального дохода пока еще смехотворно мал по сравнению с сырьевой рентой.
• «новые сердитые» уже созрели до гражданской активности, но пока еще не готовы не то что к партизации, но даже и к какому-либо организационному оформлению своей деятельности. Их хватает в лучшем случае на ситуативные кампании-флешмобы.
• крайне низким остается общий уровень политической культуры. Доминирующей остается привычка к дискредитации института выборов как такового, государство все еще одиноко в своей борьбе за повышения прозрачности и контроля процедур
• слабость системной оппозиции. Ее вожди остаются во власти старых патерналистских стереотипов, они продолжают использовать старую социал-распределительную риторику и «не схватывают» появляющиеся новые формы протестной активности. Это по факту уже привело к формированию «двух оппозиций» — «старой» и «новой»,  конкурирующих за протестную повестку.
• отсталость российских медиа, крайне плохо умеющих осваивать новые коммуникативные средства и среды. Массовая коммуникация все более смещается в эти среды (блогосфера, социальные сети и др.,) а медиа остаются в старых форматах, отчаянно пытаясь удержать уходящую от них аудиторию. В новых средах появляются новые звезды, новые сообщества и площадки, находящиеся по отношению к старым в состоянии взаимного непризнания.

Читать далее →

«Чтоб два раза не вставать», несколько тезисов по предмету дискуссии в ВШЭ.

1. Сама постановка вопроса — 94-ФЗ или новая ФКС — крайне сужает проблему. В этом смысле оппоненты обсуждали «не то».

94-й закон регламентирует саму процедуру госзакупок. Но никто не ставит вопрос о базовой логике государственных затрат. Как получилось, что из трёх рублей, которые тратятся в сегодняшний России, один тратится государством? Нормально ли это? При том, что налоги не снижаются, а повышаются. Есть ли лимиты, количественные и качественные, в сфере госрасходов?

Проблема с 94-ФЗ — это прозвучало в дискуссии — то, что он является универсальным регламентирующим документом для закупок всего, от цемента и мазута до научных исследований и PR-услуг. Такое обобщение механизма неизбежно приводит к перекосам и кривым схемам.

2. Есть два принципиально разных понимания того, что такое «коррупция». Первое — это «когда воруют», то, про что Навальный. Второе — когда нарушена (разрушена) работа системы, в результате чего и появляется поле для воровства: то, о чем я писал недавно. Претензия (правильная) Кузьминова к Кудрину состоит в том, что строить систему из логики «главное, чтоб не украли» — это сделать ее неработоспособной, а значит, и антикоррупционную задачу тоже не решить.

Собственно, самый сильный аргумент против Навального (и Кудрина) в той дискуссии был мой любимый аргумент о том, что коррупция в России порождается кампаниями по борьбе с коррупцией. Применительно к госрасходам эта ситуация действует так. Руководствуясь логикой «чтоб не сперли», процедуру обставляют максимумом бюрократических рогаток и запретительно-карательных механизмов. В результате любой чиновник, посаженный на госрасходы, оказывается «под статьёй» с почти стопроцентной гарантией: если он будет буквально следовать закону, то просто не сможет решить ту задачу, которая ему поручена.

Вспоминаю результаты проверки Счетной Палаты по расходованию средств по нацпроектам, где т.н. «неэффективного использования средств» было выявлено в 3 раза больше, чем «нецелевого»: т.е. люди предпочитали провести интернет в школы, где не были закуплены компьютеры, нежели перераспределить по уму расходные статьи и загреметь под «нецелевое». Но это исключение, связанное с политическим вниманием к НП: в других, менее «засвеченных» сферах все иначе.

Поставьте себя на место чиновника, расходующего крупные средства, и заранее знающего, что либо его уволят с волчьим билетом за то, что он не решил задачу, либо он загремит под статью за нарушения процедуры. Вполне понятно, что, живя под такими рисками, многие действуют в стиле «ну, посадят, зато год-другой хоть поживу как человек». Более того: если посадить могут даже за скрепки, то лучше украсть миллион и сесть тогда уж за него, а не за эти скрепки. Или попытаться сбежать, если есть шанс успеть.

3. Очень верное рассуждение Вадима Новикова цитирует у себя Слава Данилов. Нужна смена приоритетов со «чтоб не спёрли» на другой приоритет — «чтоб оно работало». Если с самого начала видно, что «не работает» — то, конечно, будут красть; это как незапертый дом без хозяина. Единственный перспективный путь здесь — снижать объем госрасходов в целом, экономя на избыточных тратах; в такой ситуации логика «чтоб работало» сама минимизирует поле для злоупотреблений.

Еще распишу это подробнее, в т.ч. и по госкорпорациям.

4. О конкуренции

Еще одна тема, о которой оппоненты почему-то молчали. Практически все конкурсы или аукционы сегодня — это ситуация, где нет другого места, кроме первого: победитель получает всё. Поэтому, в частности, работать с госзаказом могут только крупные компании.

Это ошибка. Правильно было бы распределять господряд между максимально большим числом поставщиков. Пусть по конкурсу: например, 40% тому, кто занял первое место, 30% — второе, 20% третье и 10 — четвертое. А по итогам рейтинговать их по соотношению цена/качество, и учитывать это при следующих конкурсах. Чем больше компаний будет на рынке госзаказа, тем острее будет конкуренция между ними и тем меньше будет пространства для сговоров, злоупотреблений и коррупции. Кроме того, это даст возможность работать в сфере госзаказа достаточно небольшим компаниям, «малому и среднему бизнесу», строить партнёрства и т.д.

Если мы согласились, что госзаказ — это рынок, то давайте и строить его как рынок: конкурентный, прозрачный, с равным доступом, низким порогом и понятными правилами входа, максимальным числом участников и т.д. И стремиться к тому, чтобы это был рынок покупателя, т.е. чтобы выбор был максимально широким, а ценовые предложения — максимально сбалансированными.

5. Риторическая ошибка Навального была в том, что он заявил позицию защиты 94-ФЗ как такового, а не самого принципа прозрачности и общественного контроля госрасходов. Будь я на его месте, я бы сказал: окей, реформируйте, совершенствуйте механизмы, но для меня принципиально, чтобы любой «блогер» мог видеть, на что тратятся государственные средства, и существовали механизмы публичного расследования сомнительных сделок. Он же взялся защищать сами аукционы и конкурсы как таковые, как механизм, хотя все (в т.ч. и он сам) прекрасно знают, насколько криво он работает в современной реальности.

Скажем, пермский губернатор Олег chirkunov говорил мне как-то, что его главная претензия к 94-ФЗ (идеологию которого он в целом поддерживает, что и понятно, учитывая то, как построена система расходов в его собственном регионе) — это те самые 5 конкурсных площадок. Он говорит: давайте сделаем такие площадки в каждом субъекте; или, по крайней мере, сам выбор площадки сделаем конкурентным. Достаточно посмотреть список этих площадок, чтобы, как минимум, поставить под вопрос критерии их выбора. Почему Татарстан? Почему Росатом? Вопросов больше, чем кажется.

Однако в чем Навальный целиком прав — так это в том, что строить систему исходя из «презумпции добросовестности заказчика», как выразился Кузьминов — это курам на смех. Конкурентные механизмы и четкие правила — это как раз то, что позволит подрядчикам, оставшимся за бортом, законными методами поднять шум в случае, если заказчик проявил недобросовестность. В том числе нанять десяток «навальных» для того, чтобы оспорить сделку. Это нормально.