И ещё оттуда же (март 2011 г):

После «перезагрузки»

События, потрясшие зимой 2010—2011 г. целый ряд казавшихся стабильными стран — яркое доказательство того, как обретший политическое самосознание и поверивший в свою силу средний класс не нашел общего языка с властью и почти мгновенно опрокинул ее.

Новый, сформировавшийся уже после кризиса 2008 г. мировой контекст — это слабение прежнего лидера (сохраняющего, тем не менее, значительное влияние и на мировые процессы, и на нас в том числе), а также новые вызовы глобального мира. Нам необходимо менять восприятие себя и своих взаимоотношений с внешним окружением. Если раньше мы отстраивались от «чужой» сверхдержавы, то теперь — от угроз, связанных с хаотизацией и глобальной нестабильностью. Это очень разные стратегии — ожидать атаки сильного и организованного врага или ожидать нашествия варварских орд. Воевать против «чужого порядка» — или против хаоса, который в некотором смысле ничей, но зато является угрозой для всех.

Особенностью новых протестных групп является то, что они состоят из людей, уже осознающих себя живущими в глобальном мире. Им свойственно сравнивать положение дел в нашей стране с теми странами, где они либо бывают сами, либо знают о них через посредство глобальных медиа. Им чужда идея любой российской «особости», если такая «особость» оказывается на поверку нашим недостатком, а не преимуществом. А значит, в диалоге с ними бессмысленными выглядят любые ссылки на «российскую специфику» при описании той или иной проблемы, равно как и попытки камуфлировать отсталость патриотизмом. Право на «нестандартные решения» появляется только в тот момент, если удается доказать, что эти нестандартные решения действительно превосходят по качественным характеристикам известные всем мировые аналоги.

Собственно, это и есть первый и наиболее очевидный результат «перезагрузки». Класс global russians расширился до объемов перевозок турагентств, а граждане-туристы склонны оценивать внешний мир по стандартам экскурсионных буклетов. Внешний мир для среднего класса оказывается вполне user-friendly, весьма контрастируя с отечественной реальностью. Либеральная идея когда-то приехала в Россию вместе с офицерским обозом, возвращавшимся из Парижа. Идеи революции среднего класса провозятся через российские таможни в баулах туристов.

Результаты последних дискуссий видных членов «Единой России» с лидерами «новых сердитых» оказались неутешительными. (это про дебаты Федоров-Навальный — А.Ч.) Оказалось, что аббревиатурами НАТО, США, ЦРУ средний класс не напугаешь. Дебатер, напоминающий людям о том, что Россия находится в зоне чужих геостратегических интересов, рискует проиграть с сухим счетом.

Но из этого не стоит делать выводов о том, что для «новых сердитых» не существует никакой внешней политики. Это не так. Просто для среднего класса в России язык международной конфронтации сменился языком международной конкуренции. Троянский конь идеологии всеобщей конкуренции проник в сознание «новых сердитых» в форме иного языка. Но «новые сердитые» отнюдь не невротики – в неконкурентоспособности страны они готовы винить кого угодно, кроме себя. И главные причины того, что «за державу обидно» – неэффективное госуправление, коррупция и, в конечном счете, «труба». Объяснить «новому сердитому», что он ездил за границу за счет той же самой «трубы», попросту невозможно.

«Перезагрузка», которая мыслилась ее инициаторами с нашей стороны как чисто внешнеполитический акт, имела мощнейшие внутриполитические последствия. Новая «дружба с Америкой» аукнулась политикой весьма специфической открытости, когда мы становимся прозрачными для применения различных стандартов – от стандарта демократии до норм good governance и антикоррупционных инициатив государств, которые находятся от России за тысячи километров.

А это значит, что не существует никакого разрыва между политикой внешней и политикой внутренней. При том, что самих «внутренних дел» становится все меньше, а любой вроде бы рутинный разгон марша несогласных становится поводом для начала разговора о разнообразных санкциях в отношении страны. Нетрудно заметить, как «новые сердитые» приветствуют такие разговоры. Для них не существует никакого внешнего врага, враг – внутри.

Потому, разговор с «новыми сердитыми» требует не меньшего искусства дипломатии, чем внешняя политика.

Конец «спортивной демократии» и рождение ответственного класса

У «новых сердитых» есть одна, отличающая их от представителей других социальных групп, немаловажная и заметная особенность – они любят ездить за границу, но всегда возвращаются.

Эти люди – новые патриоты страны. Пока мы знали лишь взрывной и нервно-холерический патриотизм спортивного болельщика, бросающийся от безудержного ликования к бессмысленному бунту – от Манежной победы над Голландией к Манежной националистического шабаша. Патриотизм среднего класса другой – не форма временных чувств, а экзистенциальное состояние.

То, каким образом и за что именно любят страну, фоновым образом определяет контуры национального интереса. Его динамика видна в том числе на предъявлении публичных форм: массовое ликование противостоит локальным актам протеста, наполненным ироническим содержанием. Новый национальный интерес требует иных форм предъявления успеха, старые формы подвергаются дискредитации: эффективный управленец критикуется как жестокий эксплуататор, высокопоставленный чиновник – как коррупционер, авторитетный бизнесмен – как криминальный авторитет, известный спортсмен – как незаслуженно обласканный славой и деньгами, популярный политик – как безответственный популист, кинорежиссер, художник, литератор или поэт – как человек, заключивший сделку с совестью.

Практически вся линейка фигур, предъявляемых правящей партией, сегодня не устраивает новый средний класс. Это недоверие не является спонтанной реакцией, характеризующей банальную усталость электората от одних и тех же имен, лозунгов и образов. У отторжения гораздо более глубокие корни. За кажущимся банальным эстетическим неприятием власти «новые сердитые» скрывают иную философию национального интереса. В том числе иные параметры публичности: когда федеральный министр на весь мир читает по бумажке кириллицей «Лет ми спик фром май харт» – это не вызывает ни стыда, ни раздражения ни у кого, кроме среднего класса.

Национальный интерес требует признания как внутри сообщества, так и извне его. Больше не нужны спортивные победы, достигнутые за счет допинга или закулисных договоренностей – они раздражают и подрывают веру в национальное достоинство. В то же самое время быть непризнанным сегодня для этого нарождающегося гегемона – значит терять уважение. «Новые сердитые» – публичный авангард среднего класса – это реакция на политику неуважения его интересов, которые средний класс может и уже готов представить в форме универсального, то есть общенационального интереса. Мера публичной активности этих людей определяется мерой раздражения, которая, в свою очередь, отсылает к уверенности этих людей в том, что они не одиноки. Они – множество, которое мыслит себя сегодня как солидарное множество.

На подпорках среднего класса рождается запрос на ответственность. Только такая социальная группа, которая сможет спроецировать свои ценностные установки и образ желаемого будущего на все общество, то есть оформить свои частные интересы в рамки общенациональных, в состоянии взять ответственность за модернизацию страны. Модернизация для ответственного класса — это и зов амбиций, и зов ответственности, и основа для существования, поскольку проведение реформ всегда требует субъекта их реализации и «размещения» в обществе.

Новую Россию будут строить не чемоданные сидельцы с дутыми миллиардами. Ее будут делать те, кто может уехать, но никогда этого делать не станет. Новый средний класс. Этот класс вырос на потреблении, даже описания как «среднего класса» для него неадекватны, поскольку собирают общественную группу на основе потребительских стандартов. У него пока нет своего имени, кроме описательного термина «новые сердитые». Но он и не готов получить какое-то иное имя, чем имя нации. Сегодня он готов строить и воевать за свое будущее, а не только потреблять и приспосабливаться. Средний класс не устраивает положение дел в стране, но он не хочет бежать. Он хочет переделать страну под себя, отремонтировать государство так, чтобы оно работало. И он готов заставить очень серьезно подвинуться тех, кто будет ему мешать, тех, кто с его точки зрения превращает Россию из пространства для реализации амбиций в страну невозможностей.

Еще вчера «новые сердитые» выступали с претензией на власть в городе, сегодня средний класс заявляет о решимости взять власть в стране.

Новый гегемон родился. Либо «Единая Россия» станет его партией, либо она будет им растоптана. Третьего не дано.

Наша ЦМР-овская записка-разъясняловка для «политической» вертикали ЕР от 26 февраля 2011 г. о рисках возможного поражения ЕР на выборах в ГД.

----------

Что будет, если «Единая Россия» проиграет выборы?

Политические последствия потенциального поражения «Единой России» на парламентских выборах 2011 года могут оказаться весьма тяжелыми как для представительной власти страны, так и для вертикали власти исполнительной. Ниже мы рассматриваем наиболее неблагоприятный сценарий развития событий при условии поражения «Единой России».

Политические партии перестанут быть партиями, а превратятся в тусовки по взаимным финансовым обязательствам

• Переход от системы полуторапартийной демократии или системы с одной доминирующей партией (в разных описаниях российского парламентаризма) к многопартийной системе ни в одной стране мира не реализовывался эволюционно и не давал устойчивых партийных систем. Поражение крупной правящей партии либо приводило к непосредственно революции (если не совпадало с ней или если революция не была прологом поражения партии), либо выдвигало на вершину политикума новую «партию власти», либо приводило к вариантам многопартийности.
• Российский сценарий поражения «Единой России» в цикле 2011 года возможен только в варианте формирования виртуальной многопартийности на базе и ранее существовавшей "виртуальной двухпартийности". «Виртуальная многопартийность» означает резкое изменение наличного партийного контура на фоне «раздела наследства» «Единой России» и попыток тех или иных партий стать партией власти.
• В свою очередь, «виртуальная многопартийность» напрямую приводит к системе крайне неустойчивых партий, которые в своем актуальном функционировании совершенно перестанут заниматься представительством граждан или законотворчеством, превратив парламент в «место для дискуссий».
• Тем самым партийная политика потеряет четкий системный контур, «украинизировавшись».
• Поражение «Единой России» возможно только на фоне массового протестного голосования – то есть отказа партии в доверии большинством либо существенной его частью.
• Реальный переток голосов к какой-либо иной партии невозможен в силу сложившихся электоральных предпочтений граждан – такой переток голосов к новой «партии власти» возможен лишь в следующем избирательном цикле. Таким образом, «Единая Россия» может проиграть только сама себе, но данный сценарий остается вполне реальным, более того, его вероятность возрастает.
• Поражение «Единой России» будет автоматически означать а) недоверие граждан к политсистеме; б) отсутствие реального представительства политической воли большинства в парламенте страны.
• Лишение политического представительства большинства вызовет в обществе немедленные дефрагментационные процессы: «Поскольку нас как все общество не представляет ни одна партия, мы будем искать себе „свои“ партии, либо создавать такие» — так будет рассуждать избиратель.
• Развивающиеся в такой логике события приведут к социальному коллапсу – расколку общества на соперничающие социальные группы, объединенные по сословно-профессиональному и статусно-имущественному принципу, между которыми начнется острая конкуренция за ресурсы.
• В такой ситуации институт политического лидерства оказывается в кризисе: с одной стороны общество требует верховного арбитра, который бы вернул «справедливый порядок», с другой оно не желает старого лидерства – либо персоны, либо институционального оформления его – ввиду того, что «довел до всего этого».
• «Путин – уходи!» будет заменено на «Путин – не возвращайся!»
  • Многопартийный парламент хорош для устойчивых политических систем с сильным правительством, с сильным институтом президентства и долгими традициями публичного представительства интересов. Устойчивая многопартийная система, не готовая срываться в тиски лоббизма, требует не менее трех полноценных избирательных циклов, проведенных по устойчивым правилам.
  • Поражение «Единой России» само по себе станет нарушением неформальных «правил игры», когда в ней участвует постоянно одна из массовых партий власти. Это само по себе дестабилизирует ситуацию, вернет игру на «нулевой» уровень, превратив в ничто политический капитал политсистемы.
  • В условиях низкого доверия избирателей к массовой партии – «Единой России», партийная элита будет терять легитимность целиком.
  • В условиях низкой легитимности парламент начнет «добирать» ее популистскими законопроектами и перманентными склоками.
  • Все это в совокупности снизит резко качество законотворчества.
  • Возможен также полноценный парламентский кризис – Дума не сможет формировать большинство по наиболее значимым вопросам и законопроектам. Она превратится в цирк.
  • В ситуации кризиса не исключено, что Президент будет вынужден распустить Парламент и объявить новые выборы.
  • Поражение главной системной партии приведет к потере контроля над системным контуром политики. Ослабленный парламент окажется полем для политических спекуляций и пространством для широкомасштабного лоббизма.
  • Парламент окажется открыт для реализации политических амбиций крупного отечественного и иностранного капитала. Сценарию «ковровой скупки» депутатов не будет противопоставлено ничто. Если «Единая Россия» проигрывает – побеждает «ходорковский». И не один, а – масса.
  • Срыв социально-политической стабильности в стране приведет к очевидному оттоку капитала. Факт того, что Ходорковский сидит, является для капитала привлекательным условием, а не наоборот, как утверждают пропагандисты оппонентов.
  • В условиях парламентского кризиса, возможность которого будет определять горизонт любого политического планирования, эффективное взаимодействие парламента и правительства будет нарушено. Парламент, набирая очки для следующего электорального цикла, будет тем более сопротивляться принятию законов, чем более значимыми они будут.
  • В этих условиях не де-юре, но де-факто страна окажется в ситуации прямого президентского управления, поскольку правительство не сможет пробивать через Думу необходимые законодательные акты и реализовывать полноценную политику.
  • Альянс за модернизацию, в который входит «Единая Россия» на правах правящей массовой консервативной партии, сложился относительно недавно и не имеет пространства для разгона. Поражение «Единой России» на парламентских выборах 2011 года означает крах социально-политической поддержки модернизации.
  • Поражение «Единой России» оставит лишь один путь для модернизации страны – прямое авторитарное насилие. Это – путь к диктатуре.
  • Усиление регионального сепаратизма в условиях отсутствия доминирующей партии вновь станет одним из основных политических трендов.
  • Поражение «Единой России» будет в регионах означать слабость Центра, а – значит – создаст основу для перекупки партийных брендов местными элитами и создания на их основе виртуальных «региональных партий».
  • Поражение «Единой России» прямым образом способствует росту субнационального авторитаризма, автономизации местных элит и превращению региональной политической площадки в фикцию.
  • Таким образом, поражение «Единой России» — это прямой путь к развалу страны. С этого момента начнется ползучая дефрагментация территории страны.
  • Поражение «Единой России» — это еще и крах демократии в регионах.
  • Электоральная катастрофа «Единой России» таким образом будет означать резкий рост социально-политической поляризации населения, поляризация по оси Центр – регионы, что совместными усилиями задаст новые контуры совершенно иной политики, которая не будет умещаться в стандартный системный контур.
  • Общество перестанет узнавать себя в государственных и социальных институтах, что создаст условия для резкого роста социального недовольства, которое будет спонсироваться региональными элитами, бизнес-элитами, отодвинутыми от власти, и Западом (и, кое-где, Востоком).
  • Поражение «Единой России» — это победа врагов единой России (уже без кавычек).
  • В совокупности, складывающиеся политические условия после поражения «Единой России» в достаточной степени удовлетворяют тех, кто сегодня говорит о развертывании в России сценария оранжада. Для этого не нужно будет никаких специальных усилий, твиттера, фейсбука, подпольной организации – это само по себе станет катализатором процессов, имеющих отчетливый характер революции.
  • Поражение «Единой России» — это поражение каждой из системных партий – КПРФ, ЛДПР, СР и даже «Яблока», «Патриотов России» и «Правого дела».
  • После поражения «Единой России» наличный системный контур исчезнет, даже КПРФ распадется как минимум на 2 или даже 3 левые партии. ЛДПР исчезнет сразу, как и СР, которая дезинтегрируется по линии КПРФ в сторону создания мелких левацких партий. «Яблоко» и «Правое дело» будут забыты и прокляты «честными либералами».
  • Катастрофа «Единой России» будет означать конец не только самой партии, но и политической карьере всех ее членов. Праволибералы, которые несомненно на плечах националистов сделают революцию и на первом этапе – как показывает опыт всех оранжадов – становятся бенефициариями революций, готовы к политике «де-ЕР-изации», то есть к прямым люстрациям вплоть до публичных казней и массовых арестов и посадок.

Дума станет воистину антинародной

Поражение «Единой России» — это начало холодной гражданской войны

Цирк вместо парламента, клоуны вместо депутатов

Прощай, модернизация! Здравствуй, диктатура!

---------------

Собственно, это к тому, что такое «период санации политсистемы закончен» и «надо менять методы».

Несколько блокнотных записей.

1. Норма «тайного» голосования себя изжила. В своё время её вводили для того, чтобы защитить голосующих от репрессий сильных мира сего — когда не могли их защитить иначе. Сейчас же именно она — источник всей этой химии-магии с борьбой за подсчёт. Сегодня нужно, чтобы каждый видел свой голос и все остальные голоса, и мог в любой момент получить подтверждение тому, что его голос попал в нужную корзину. Как и в случае борьбы за анонимность в интернете, точку в которой ставят сейчас соцсети и электронные платежи. Тайна голосования — это сегодня главный фермент популизма, авторитаризма и безответственности.

2. Федеративное устройство РФ в его нынешнем виде неизбежно будет меняться в самое ближайшее время. Провал ЕР в городах, среди прочего — прямое следствие ситуации борьбы назначенных губернаторов с избранными мэрами (кое-где губеры явно валили результат в городе, чтобы ослабить мэров). Другой пример: голосование в 99% за ЕР в известных субъектах — выражение вовсе не показной лояльности, а вполне прагматичного расчёта: больше голосов и выше явка — больше депутатов от твоего субъекта в ГД. В более мягкой форме ту же дилемму решали все губернаторы: на одной чаше весов — «волеизъявление», на другом — лоббистские возможности в поствыборный период. Будь я губернатором, скажу честно — я б, скорее всего, наплевал на всех этих борцов за свободы и накидал у себя за кого надо сколько требуется: неделя (от силы) нервотрёпки в обмен на дополнительные мандаты (а, значит, через одну-другую итерацию и ресурсы) для региона — выбор очевиден. А эти, которые «за коммунистов» и т.п. голосуют — они ж всё равно это делают не из идейной любви к оным, а по принципу «назло бабушке отморожу уши». А значит, за Зюганова (Миронова, Жириновского) ни на какие баррикады точно не пойдут — так что пусть утрутся. Ну, понятная логика. Но если смотреть на это не глазами среднестатистического губернатора, а снаружи, выбор очевиден — идеалы демократии и федеративное устройство уже несовместимы и конфликтуют, а Конституция 1993 года с этим справиться способна всё менее.

3. Когда Медведев говорил, что партийная система в целом сложилась, а партии отражают расклад политических взглядов в обществе — он... эээ... был неправ. Реальный спектр взглядов вообще никак не «схватывается» нынешней партийной системой. То, что все на этих выборах разделились по принципу «за власть — против власти» — прямой результат этого несхватывания и, как результат, деидеологизации политики. Но не общества. Оно, наоборот, всё более фрагментируется по взглядам, стратам и группам интересов, однако партийно-выборная политика вообще никак не участвует в этом процессе. На этих выборах, с т.з.идеологии, было четыре «Единых России» — одна основная и три запасных; поэтому единственный предмет «дебатов» — кто, когда и сколько украл (Навальный, кстати, в этом смысле такой же единоросс). Сейчас же приходит время идейных вождей — но места в официальной политсистеме им нет; а значит, реальная политика будет идти где-то в другом месте. Но пока непонятно, в каком (не «улица» и не «интернет»).

Я получил очень много разноречивых откликов на предыдущий текст, начиная от «достал ты уже с пидарасами» и заканчивая «опять Медведева обидел». Кажется, никто из комментаторов не прочёл основной посыл, слишком уж обфлажкованы описываемые объекты. Так что несколько пояснений.

То, что миллениум ознаменован тотальной победой в мировом масштабе светлых идей Льва Давыдовича Троцкого, уже, считай, общее место. Троцкисты делятся на ультраправых, правых, левых и ультралевых, но в главном они едины — в том, что никакая идеология не может победить в «одной, отдельно взятой стране»: любая для своего успеха требует именно глобального penetration. Неинструментальный подход к государству везде списан со счетов; спор идёт лишь о том, нужно оно ещё для чего-нибудь путного или его можно сдавать в музей.

«Правые» и «левые» троцкисты рубятся по поводу капитала: одни крушат остающиеся ещё барьеры ради экспансии глобального рынка, другие время от времени пытаются что-то там оккупировать. Но это выглядит не более как семейная разборка: понятно ведь, что у Капитала и Мировой Левой есть общая святыня — Прогресс. Спор идёт лишь за то, кто его главный жрец — «человек в костюме и с долларом» или «человек в джинсах и с плакатом». Но против Традиции те и другие выступают единым фронтом; при всех их разногласиях она была и будет их общим врагом, борьба с которым всегда важнее, чем «разборки между своими».

Противостояние Прогресса и Традиции — это противостояние двух конкурирующих машин эволюции, каждая из которых предлагает свой способ движения человечества по дорогам истории. Иными словами, Традиция вообще-то, в пределе, выполняла когда-то ту же самую работу, которую теперь выполняет Прогресс. Но построена на другой, «консервативной» логике.

Логика Традиции — это логика постепенного улучшения существующего положения вещей, с опорой на опыт предыдущих поколений и максимальную интерграцию этого опыта в любые новые начинания. Сбережение и накопление опыта — главная задача, его авторитет заведомо на первом месте; новое же принимается лишь тогда, когда возможно найти бесконфликтный способ его сосуществования со старым.

Логика Прогресса основана на шумпетеровском принципе «creative destruction»: создание чего-то нового автоматически предполагает разрушение или ослабление чего-то «старого». «Старое» и «новое» всегда находятся в конфликте, в конкурентной борьбе, где новое вынуждено доказывать своё право на жизнь; но в долгосрочной перспективе оно так или иначе побеждает, и главное, что нужно сделать — облегчить ему решение этой задачи.

В капитализме (как прогрессистской модели) основной движущей силой прогресса является soft power денег. Именно они, деньги, мотивируют людей на творчество и на ревизионизм; выступают «склейкой» при построении новых цепочек, формата, скажем, «учёный-предприниматель-финансист-менеджер-производитель-продавец-потребитель»; они являются критерием успеха и мерилом эффективности. Также они выполняют роль вертикального лифта, на котором можно «объехать» любые традиционные иерархии (родовые, сакральные и т.п.); они открывают закрытые прежде двери. «Прогрессор» капитализма — это, по выражению Ходорковского и Невзлина, «человек с рублём».

Мировая левая — не что иное, как грандиозная затея по «перевооружению» машины прогресса, оснащению его другим движком, работающим на другом топливе. Свою атаку на капитал она ведёт в первую очередь из этической плоскости, именно оттуда указывая на дефекты модели — главным из которых становится гигантский слой исключённых. Марксисты при этом делают упор на эксплуатации, т.е. на разделении общества на «классы» по отношению к собственности и ресурсам. В логике «классов» им видится жёсткая социальная иерархия, являющаяся очевидным признаком скорее традиционного, нежели прогрессивного общества — а значит, можно атаковать капитал именем Прогресса, т.е. его же собственной святыни.

Ленинско-сталинская затея, в таком разрезе — не что иное, как попытка заюзать государство (являющееся, вообще-то, порождением и одной из основных опор Традиции) под эту великую задачу «перестройки Прогресса». Весь будущий «сталинизм» уже целиком проглядывает в ленинском тексте «Государство и революция», где дедушка Лукич предлагает, вместо демонтажа «этой штуки», приспособить её к полезному делу — к ликвидации классовой пирамиды, а тем самым и к построению другой, некапиталистической экономики.

Крах этой концепции, финал коего мы наблюдали своими глазами, сам по себе примечателен: «старый», казалось бы, выпотрошенный и инструментализованный институт тихой сапой всосал не поперхнувшись, переварил и высрал всю марксистскую машинерию: не успели и глазом моргнуть, как «государство рабочих и крестьян» переродилось обратно в Российскую Империю, уже, казалось бы, похороненную 1917 годом; от «марксизма» отцов-основателей в ней остались лишь ветшающие символы забытой революции и омертвелая, окаменевшая догматика, неизбежная сдача которой в утиль оказалась лишь делом времени. Лев Давыдович на том свете злорадно потирает руки.

Единственная неприятность, связанная с процедурой окончательного возвращения матушки-Расеи в лоно мировой капиталистической системы — проблема прав собственности. Ленинско-сталинская концепция основывалась на том, что для предотвращения разделения общества на классы именно государство должно быть монопольным собственником всех «средств производства», делая знак равенства между «государственной» собственностью и «общенародной». Из «внешнего мира», т.е. из мира капитала, это выглядело как одна большая мегакорпорация, размером со страну: собственно, именно на таких условиях СССР и взаимодействовал с «капиталистическим миром», который тем самым волей-неволей должен был де-факто признать такое положение вещей.

Однако, не успела осесть пыль от рухнувшего колосса, как из-под руин вылезли эдакие монстрики, прихватившие изрядные куски былого целого; и эти куски оказались достаточно большими даже по меркам «того» мира. Но институт собственности в капиталистическом мире — это тоже хитрая и коварная штуковина, со множеством «нюансов» и подводных камней. Как минимум, собственник должен обладать железобетонным правом на собственность, т.е.историей, которую невозможно оспорить или поставить под сомнение с юридической либо моральной точки зрения. А с этим у них всё было совсем не слава богу.

Здесь — ключ к такому феномену, как патологический антисоветизм комиссаров и выгодоприобретателей Перестройки: спроси их — они и сегодня будут в первых рядах сторонников «нюрнбергского процесса над КПСС» и прочих «люстраций». Тут история простая: если СССР всеми признан как «мировое зло» навроде «фашизма», «сталинхужегитлера», тогда его могильщики — это герои, сразившие дракона и заслуженно получившие во владение трофеи из драконьей пещеры. Если же по этому пункту есть хоть какие-то сомнения, тогда они — не более чем жулики, присвоившие под шумок то, что им не принадлежит и не может принадлежать по праву. И тогда никакого настоящего капитализма в России нет и не может возникнуть до тех пор, пока всё это добро у них не отберут и не продадут с аукциона тем, кто в состоянии заплатить настоящую цену.

В этом — главная загвоздка того, что Чернышев называет «проблемой некапитализированных активов»: от «возможности распоряжаться» до настоящей собственности — как от Земли до Марса. А значит, надо либо уже перестать ломаться и устроить, наконец, полномасштабную десоветизацию — с выносом Ленина, с запретом компартии и трудов классиков марлена, демонтажом памятников, переименованием улиц, люстрациями и т.п. (и сменой гимна, конечно же), либо опять же перестать ломаться и отправить вслед за Ходорковским ещё сотню-другую тысяч «эффективных собственников» с отчуждением их «активов» в пользу государства — и не для того, чтобы вернуть социализм, а ровно наоборот — для того, чтобы легитимировать советскую собственность уже на новых-старых капиталистических основаниях. Яиц, как водится, не хватает ни на то, ни на другое, а в результате время остановилось: в Кремле — вечный Путин, а страна в межеумочном состоянии обречена ждать, пока «само рассосётся».

Оно и «рассасывается» единственно возможным в этой ситуации путём — на «активы» потихоньку вешаются долги, превышающие их собственную стоимость, а получаемые кредитно-"инвестиционные" деньги вывозятся туда же, откуда они и пришли — на Запад. В итоге «настоящий» (т.е. легитимный) собственник у местного добра таки потихоньку появляется, но это уже теперь добрый дядя с Уолл-Стрит. «Население» же, исключённое из процесса, радостно прожирает те крохи, которыми от него откупаются в обмен на лояльность «транзитному» режиму, каковой никуда не денется до тех пор, пока процесс не будет завершён.

Но это, что называется, лирическое отступление. Единственная польза которого в контексте данного рассуждения — кейс, описывающий то, как в новом глобальном мире строится периферия.

Здесь важный момент. Западные (равно как, скажем, и китайские) троцкисты довольно-таки неплохо уяснили себе завет Учителя: невозможна победа «в отдельно взятой стране» — к капитализму это относится ровно в той же мере, как и к социализму. Прогресс — он только тогда работает, когда «в мировом масштабе». Но в мировом — это значит, что у мира должен быть центр и должна быть периферия. Этого, как минимум, требует логика концентрации ресурсов: распределять их равномерно по глобусу — это то же самое, как «размазывать масло слишком тонким слоем».

И вот здесь открывается совершенно новое поле для взаимодействия былых антагонистов — а именно Прогресса и Традиции.

Легко заметить, что в тех мировых регионах, которым уготована периферийная роль, приходят к власти именно «традиционалисты». Национализмы «бархатных революций», исламизм «арабской весны», «мягкий авторитаризм» нынешней РФ — это всё, как выразился бы дедушка Лукич, «силы реакции». «Демократия», под знамёнами которой они берут власть — не более чем рамка, позволяющая сковырнуть олдскульных «прогрессоров»-криптосталинистов (типа Хусейна или Каддафи), посадив на их место куда более «народных» имамов, бабаев и «коштуниц». Их дети будут учиться в Лондоне, чтобы, вернувшись на родину, клясться в верности традициям предков и вводить обязательное ношение паранджи. Их страны — больше не «государства» в старом смысле слова, а замаскированные под оные резервации по выращиванию нового «пролетариата»: высокая рождаемость и бесперспективняк «традиционных» социумов будет обрекать наиболее молодых и активных «третьих сыновей» на судьбу «нелегальных мигрантов» в более прогрессивные страны. Это нормально: свой первый шаг — превращение в маргиналов — они уже делают в тот момент, когда покидают своё богоспасаемое отечество.

Зонирование крепит новый уклад. По всему миру население стекается в мегаполисы — «точки роста» и цитадели Прогресса. Эта городская цивилизация будет и дальше развиваться в «гиперпрогрессистской» логике — толерантность, политкорректность, мультикультурализм, «абстракцисты и пидарасы» с Флоридой-Лэндрю и Нордстремом-Ридерстралле вместо Маркса и Энгельса. Периферия же будет всё более проваливаться в неоархаику — с имамами, «русскими маршами» и толпами идущих к очередному «поясу богородицы»: завтра им даже перестанут рассказывать, что Земля круглая и вертится вокруг Солнца: для них это явно лишняя информация. И каждый человек сам будет выбирать, где ему хочется жить — в «будущем» или в «прошлом» — благо теперь это будут понятия уже не хронологические, а географические.

Вопрос лишь в том, насколько прочны окажутся заборы.

Читаю интервью с Лэндрю (автор «Креативного города», концепции, идущей прицепом к «Креативному классу» Флориды). Флорида и Лэндрю учат нас, что один из ключевых показателей качества креативной прослойки, необходимой для формирования современной городской среды, является процент секс-меньшинств, проживающих в городе. В этом контексте асимметричный ответ Хиллари на воинственно-бряцающие заявления нашего гаранта по ПРО и ракетам — а она, как известно, отлила в гранит чеканное «Gay rights are human rights and human rights are gay rights», приобретает весьма любопытное звучание.

По классике «экстремистских учений о классовом антагонизме» (©Д.А.Медведев), логика эксплуатации трудящихся правящим классом — в присвоении «прибавочной стоимости», которое становится возможным благодаря частной собственности на средства производства. В современном финансиализированном капитализме классовая пирамида стала уже не двух- , а трёхуровневой: рабочий-предприниматель-инвестор. Предприниматель по-прежнему эксплуатирует свою наёмную рабсилу, но сам он, по большому счёту — практически тот же голоштанный пролетарий, т.к. основная часть прибавочной стоимости уходит уже не ему (собственнику физических «средств производства»), а тому, у кого он берёт в аренду самое важное, «нематериальное» средство производства — финансы. Как это осуществляется — в форме ли кредита, или через биржу, или через привлечение т.н. «стратегического инвестора» — вопрос уже второстепенный. Пирамида выглядит так: «трудящийся» зарабатывает только собой, предприниматель — собой и своими активами, «инвестор» же — в первую очередь «ликвидностью»: деньгами, закачиваемыми в чьи-то проекты для дальнейшего возврата опять-таки в денежной форме. Если предприниматель производит товары/услуги и зарабатывает этим деньги, то инвестор производит именно и только деньги — из денег.

Ключевой проблемой в таком социуме становится проблема мотивации. Рано или поздно (а на самом деле  — достаточно быстро) финансовый капитал сталкивается с дефицитом проектов — т.е., переводя на человеческий язык, предпринимателей с творческой мотивацией «что-нибудь сделать». Демон мира финансов — инфляция — одновременно и главный его мотор: финансовый капитал обречён искать проекты, могущие давать прибыль выше инфляции, для него их предложение на рынке в достаточном количестве — вопрос жизни и смерти. Возникает мощный, щедро оплачиваемый заказ на новых «рабов» этой машины, могущих придумывать и предлагать проекты нужного масштаба, прибыльности и качества.

Социум (и государство — в первых рядах) начинает перестраиваться под эту новую задачу, мобилизуя на неё все без остатка имеющиеся в обществе резервы «креативного потенциала». И здесь он сразу же сталкивается с серьёзным препятствием в виде Традиции — набора паттернов, выработанных культурой с прямо противоположной целью: воспроизводство уже существующих, создававшихся и совершенствовавшихся предыдущими поколениями, практик, укладов, взглядов, образов жизни. Ведь «проектант», востребованный (чтоб не сказать «заказанный») рынком — это ревизионист, способный взглянуть иначе на привычные вещи и предложить идею, создать «то, чего раньше не было», безродный бастард Стив Джобс. Традиционные же институты производят совсем другого человека — «наследника», идущего по пути отцов, может быть, мягко улучшающего уже сделанное, но такое «улучшение» не выходит за пределы «инфляционного коэффициента». И, значит, эти институты оказываются под ударом.

Для разгрома этих прочных, поросших мхом вековых бастионов традиционного общества запускаются роботы-разрушители. Самый очевидный, шумный (и при этом ещё далеко не самый эффективный) из них — это так называемое «современное искусство» (привет, Марат). Его основная функция — не столько создание новых культурных ценностей, сколько почти «ницшеанская» переоценка уже имеющихся: именно поэтому «совриск» везде и всюду — провокация, антиэстетика, антиклерикализм, слом барьеров и рамок, поиски в зоне параллельного, альтернативного, запредельного.

Слабость и основной дефицит совриска в логике задачи — он способен менять лишь визуальное окружение человека, но на уклад, на «внутреннее» пространство личности действует лишь крайне опосредованно. Поэтому нужны другие, более мощные «девастаторы». Такие, например, как машина «ЛГБТ».

Здесь удар наносится уже не в визуальную оболочку традиционного социума, а в его самое сердце — в институт семьи; иначе говоря, в ключевой механизм наследования как такового. Чтобы перековать наследников в бастардов, необходимо в первую очередь уравнять тех и других в социальном статусе. Для этого критически важно в первую очередь «отцепить» отношения полов от процесса деторождения и завязанных на этот процесс социальных ролей — «отец», «мать», «сын», «дочь», «муж», «жена», «семья», «фамилия», «род». Сексуальная революция, контрацептивы и аборты уже во многом решают эту задачу, но для того, чтобы секс окончательно сместился из зоны «долга» и «биологической необходимости» в зону «досуга» и «фана», простой «камасутрой» не обойдёшься. Нужно грохнуть уже не только производные статусные роли (как «отец», «мать» или «сын»), но и основные, лежащие на уровне полоролевой самоидентификации — «мужчина» и «женщина». Правильный, т.е. проектный «постчеловек» должен отучиться от самой идеи связывать форму своих гениталий с теми социальными паттернами, которые привязаны к ним традицией. Он должен научиться мыслить свой гендер как проект, т.е. то, что можно строить, менять, «апгрейдить» в любом, сколь угодно экзотическом направлении.

«Абстракцисты и пидарасы» — естественный авангард не только «креативного класса», но и всей масштабной социальной трансформации, открывающей путь к «креативному обществу», генерирующему необходимое капиталу количество «проектов» благодаря расширенному воспроизводству слоя «проектантов-ревизионистов». Надо ли говорить, что тема «легализации меньшинств» — это ни разу не про сами «меньшинства», а про большинство, про общество в целом. Пидарас — это и есть главный прогрессор такого общества, комиссар «перманентной революции», поставленной на службу перманентному же накоплению капитала. Революции, застрахованной от поражения принципом той же самой перверсии — любой выход в ней превращается во вход. Gay rights are human rights — это не только гравировка на той самой «лопате Каддафи», но и формула нового «абсолютного оружия» западной цивилизации: тонкий намёк женщины Хиллари на то, что против их «боевых пидарасов» бесполезны любые русские «ядерные боеголовки».

Потому что их главное оружие — это хорошее настроение. А вы, товарищи диктаторы и их марионетки, со своими ископаемыми фольклорными «ладушками» в первую очередь скучны. А значит, обречены.

Меня тут ругают, кто в переписке, а кто и в личном общении, что я слишком часто стал поминать недобрым словом действующего гаранта. Мол, у тебя личное, не можешь простить увольнения «за Каддафи» и начальственных звонков в Калининград. Да нет же, бросьте. То, что нынешний Кремль мелочно мстителен, не более чем деталь ландшафта — местами важная, но не в моём случае. Самое досадное в другом: я долго, очень долго рассчитывал на то, что он способен на большее, чем показывает. Не я один, ну да это и так понятно.

В том смысле, что его поражение — это ведь и наше поражение.

Вот мой текст от 2007 г., из застрявшей у Павловского рукописи:

Везде, куда ни ткни, развитие упирается в «потолок роста» — сколь естественный, столь и непреодолимый.

Потолок роста – это не только проблема страны. Это и проблема любой фирмы, организации, движения. До тех пор, пока рост был естественным и беспроблемным, не упирался в некие пределы, он происходил легко. Однако появление предела, за которым рост невозможен без качественного изменения основ жизни, становится вызовом, перед которым многие ломаются. Вдобавок всегда есть те, кто готов «помочь» тебе сломаться.

Кто в современной системе может принимать решение о строительстве, к примеру, нового города на полмиллиона человек? Кто возьмёт на себя политическую ответственность распоряжаться общими деньгами не в рамках «фиксированных параметров бюджета», а в логике «плана развития страны» (под который уже и подверстывается текущее бюджетное планирование)? Кто может взять на себя смелость реализовать новый план ГОЭЛРО (без которого дальнейший промышленный рост так и останется утопией)? В нынешней политсистеме таких субъектов нет. Таковым не является ни одна из партий, таковым не является парламент, таковым не является администрация президента.

Таковым сегодня является (и то в очень ограниченном масштабе) только лично Путин – но он не есть коллективный субъект. Он – лидер некого «подразумеваемого» субъекта, который на жаргоне политологов называется «путинское большинство».

Путин – естественный лидер «партии роста». Это с ним связаны условия, сделавшие возможным нынешний рост; это он ставил правительству задачи роста, определяя его количественные и качественные параметры. Однако он же – и номинальный (по должности) начальник “потолка”, т.е. всей той старой хозяйственной и социальной инфраструктуры, которая вчера была удобной основой развития, а сегодня превратилась в его сдерживающий фактор. И эта дилемма – главный фактор двойственности его положения. Наверное, даже более важный, чем фактор «уходящего-остающегося» Путина.

Собственно, в конструкции «тандема» мне как раз и виделось достаточно элегантное решение проблемы. Один контролирует и менеджерит существующий набор «активов», другой — мотор развития, чья роль — создавать то, что будет работать завтра.

Почему не вышло? Можно дать много ответов оценочного характера, длиной в одно-два предложения, но толку от них будет чуть. Поэтому я попытаюсь не отвечать односложно, а чуть более подробно разобрать проделанный за четыре года путь, успехи (а они были) и ошибки. В ближайшие дни — несколько фрагментов этого анализа.

Но перед этим всё-таки — исходная гипотеза, скорее из серии оценочных суждений. Думаю, одна из важнейших, если не основных причин неудачи — присутствовавший всё это время раскол внутри собственно президентской команды. Раскол скорее идейно-методологический, хотя и аппаратно-кадровый аспект играл немаловажную роль. Будучи на одной из сторон (назовём их пока что небрежно — «ельцинистами» и «путинистами», потом это уточнится) я, естественно, склонен был винить во всём другую; но сейчас, смотря, как выражаются некоторые философские сектанты, «из метапозиции», я понимаю, что проблема — в самом расколе как таковом, а не в действиях «игроков».

Проблема важна в том отношении, что Путин, если он вернётся, её вынужден будет решать — хотя бы потому, что он сам является её первопричиной. И вопрос в том, как он это будет делать.

В связи с текстом Митрофанова.

Понятно, что было у Ленина и Сталина и чего не было у Троцкого — умение строить кадровые машины. Троцкий-теоретик силён (мастрид для любого «школьного» курса политучёбы), Троцкий-деятель тоже неплох (хотя, наверное, всё же тут его титаном уже не запишешь), а вот Троцкий как HR-менеджер — полный провал. Думаю, именно потому он, заведомый фаворит аппаратной войны за ленинское наследство, умудрился её проиграть: в критический момент недостало «своих людей» на ключевых позициях. Говоря о нынешних, скажем, Володин как кадровик сильнее того же Суркова в этом амплуа, но и только. И всё же кадры и сейчас, даже, наверное, сейчас в большей степени, решают всё; недооценивающие эту составляющую политической работы обречены на роль «седовласых профессоров». Кстати, «режим», многажды пробовавший с разных сторон подступаться к этой задаче, так её и ниасилил: с кадровой работой что в ЕР, что в правительстве, что в Кремле как был швах, так и сейчас полнейший «впопик». Всё потому, что это работа вдолгую, а там вечно не понос, так золотуха — мужики, хватай мешки, вокзал тронулся.

Радуга над миром,
Радуга над мраком,
Радуга над кладбищем —
Бесконечный апрель...

Е.Летов

Молодецкий посвист любителей боёв без правил в Олимпийском, а главное, напряжённые споры борцов и борцов с борцами за то, как именно надлежит оный посвист понимать — закономерный итог политической четырёхлетки, в которой главным коммуникативным инструментом политики были так называемые «сигналы». Чемпионом по производству «сигналов» был пока ещё президент РФ Дмитрий Медведев, который испускал их раз в неделю, а политтусовка всякий раз изощрялась в интерпретациях. В итоге выяснилось, что «сигналы» может подавать вообще кто угодно — даже весьма специфическая публика, приходящая «на Фёдора». Смотрите, говорят нам, свист — это не просто свист, это сигнал, что эпоха культа личности Путина кончилась! — говорят нам. Позвольте, а был ли культ?

Страшная Тайна, которую так никто и не рискнул тронуть даже в этом, вроде как, идущем по правилам «миксфайта» мочилове — в том, что его никогда не было. А что было? Было — согласие определённой части общества на самоограничение в ряде политических и гражданских свобод, в обмен на решение ряда срочных и важных общенациональных задач — преодолеть распад страны, экономический и политический коллапс, терроризм и беззаконие. Путин, а потом и «тандем» — пароль этого «антикатастрофного консенсуса». Но все его задачи сегодня — выполнены; и, по идее, наступило время для демонтажа его временных, чрезвычайных схем. Однако именно в этот момент выяснилось, что те вещи, которые большинством страны понимались как временные, самими операторами консенсуса — Путиным, Медведевым и пр. — понимались как постоянные. Но вот именно на это — на конвертацию «временного» в «постоянное» — никто, в т.ч. из лояльных членов «путинского большинства», своего согласия не давал. И то, что происходит с рейтингами первых лиц и «главной партии» сегодня — прямой результат обиды всех тех, кого «забыли спросить».

Что же происходит сейчас? План «А» (с «народным фронтом», триумфально побеждающим врагов на думских выборах и выдвигающим президента) накрылся, что стало ясно ещё летом. Но теперь реализуется «план Б» — являющийся, в сущности, его же вариацией, но только «гамбитной»: жертва фигур в обмен на позицию. Суть плана — относительный неуспех «Единой России» на выборах, подаваемое как великая победа демократии и прогресса в отдельно взятой стране. Гибкая и по-своему изящная конструкция, позволяющая задействовать «навальных» и «новые городские слои» в роли бесплатных агитаторов за новую стратегию власти.

ЕР «сливают» — это видно по целому ряду косвенных признаков, начиная от резкого ослабления давления на регионы по части «процентовой разнарядки», и заканчивая общим «засушиванием» кампании в наиболее проблемных точках. Именно поэтому, в частности, первым номером списка ЕР оказался политический лузер №1 — всерьёз поверить в то, что те, кто его туда ставили, не учитывали наиболее вероятной реакции электората на «рокировку» в тандеме, могут разве что хипстеры из «большого правительства».

Более того: уже в сентябре было понятно, что с момента «рокировки» самым слабым и уязвимым местом в «электоральном предложении» кандидата в президенты Путина является его «пакетный» характер с премьерской позицией Медведева. Теперь любой мурзилка, который скажет: «а вот у меня премьером будет...» (Петров, Иванов, Сечин, Кудрин, даже Путин — нужное подчеркнуть) может «из ничего» стать игроком на этом рынке. И теперь самое главное, что необходимо сделать Путину, если он не хочет утонуть за компанию — любой ценой «отвязаться» от этой системы обязательств/обременений. Поражение «партии большинства», а вместе с ней и идеи «партийного правительства» — чем не изящный, чем не элегантный выход из ситуации? «Извини, Дима, мы всё сделали как договаривались, но народ решил иначе» — демократия, извольте кушать.

На этом фоне самым мощным из программных заявлений осени стала высказанная свежеотставленным Кудриным идея «отделить политику от финансов». В целом это не что иное, как переведённое на язык «гайдаризма» либидо русского чиновничества: «Думу выбирать можно, а власть — нельзя». Внимательно посмотрев на сегодняшнего Путина (как это сделал, к примеру, Злобин на Валдае), вы найдёте эту установку в её предельной реализации: «я знаю, что надо делать, и буду это делать». Причём это «знаю» относится скорее к «мировому контексту», чем к нашим местным палестинам, которые по умолчанию считаются уже «упромысленными». А если это вдруг не так? Ну, значит, «пиар» недоработал; значит, нужен другой, ещё более яростный и беспощадный «пиар», «с использованием всех современных технологий прямой и обратной связи».

Проблема в одном. Тот самый «путинский консенсус» — это был консенсус антикатастрофный; и обязательным условием его пролонгации является зримый образ беды, стоящей на пороге наших домов. А его никто не видит. Та же самая пропаганда, годами кормившая людей рассказами об успехах и достижениях, наглухо убила в «электорате» этот, казалось бы, неубиваемый страх. И люди теперь ждут не героев-спасателей и суперменов, а обычных чиновников, политиков и полицейских, честно делающих свою работу и соблюдающих единые для всех законы. А супермен — он так устроен, что готов скорее героически погибнуть в каком-нибудь смертельном бою, чем дать превратить себя в Акакия Акакиевича Башмачкина. Взять того же Фёдора Емельяненко: никто не спорит, что он великий боец на ринге, но вот каков он в качестве обычного депутата Белгородской областной думы?

В той же вилке — и сама «Единая Россия». В нулевые её уникальным «электоральным предложением» было то, что это — единственная внеидеологическая партия. Партия не слов, а дел: «Пока эти треплют языком — мы строим дороги и ремонтируем клубы». Те, кто туда шли, шли именно за возможностью делать своё дело, не заморачиваясь политической идентификацией: значок с мишкой был универсальным символом того, что его обладатель — «за всё хорошее и против всего плохого», а что именно хорошо и что плохо — решалось «в другом месте», по ту сторону партийной политики как таковой. Теперь же все эти люди — в том числе и такие, как тот же Емельяненко, Карелин, Калашников, Роднина, Третьяк и т.д. — оказались под тяжелейшим ударом: им приходится не просто становиться в политическую позицию, но ещё и в позицию крайне уязвимую — доказывать обозлённой толпе недовольных, что они — не жулики и не воры. Для такой конструкции, как ЕР «нулевых», это — удар под дых, и неизвестно ещё, справится ли она с ним.

Пацаны, кажется, всё ещё не поняли серьёзности ситуации. Их беда — Павловский прав — в том, что они уже очень-очень давно не терпели настоящих поражений. Даже катастрофы, регулярные в нашем отечестве, они научились оборачивать своими победами, и теперь не боятся никого и ничего; и, как справедливо заметил Злобин, не нуждаются ни в союзниках, ни в советниках — только в «сторонниках». Разумеется, это приводит — и уже привело — к деградации системы, выразившейся в том числе и в аппаратной победе «деревянных солдат Урфина Джюса» над теми, кто пытался сохранить хоть какую-то самостоятельность в рамках аппарата. Увольнение Кудрина — хамское, запредельное по меркам любых приличий — «пошёл вон, дурак!» — выглядит логичным завершением этой эволюции; в чём-то даже более знаменательной, чем редукция всяческих «сигналов» к «свисту из Олимпийского».

Но это не значит, что система в кризисе. «Пока ещё нет». Торжественное опускалово Д.А.Медведева — не более чем местное эхо истории с Каддафи: черенок от лопаты, который брату-лидеру засунули в задний проход в Сирте — всего лишь практическая реализация известного тезиса Н.А.Тимаковой о том, что ему «не место в цивилизованном мире». Ибо цивилизованный мир — это как раз и есть такой мир, где кого угодно можно насадить на такой черенок, во имя торжества принципов толерантности, политкорректности и мультикультурализма. Провести, если угодно, инициацию, обряд посвящения в цивилизованные люди. Хочешь быть «политиком», в современном смысле этого слова — подставляй очко; а будешь сопротивляться — жди «гуманитарной бомбардировки» во имя защиты «мирных жителей». Ну и по-любому черенка в финале, куда без него. В этом смысле быть Кудриным даже легче, чем быть Медведевым: тому, по крайней мере, не приходится беспокоиться за свою невинность.

А тем временем на дворе выборы. О которых совсем не хотелось писать, но призывное ржание минздравовского коня таки отозвалось во мне эхом. Кампания пока идёт ровно так, как мы предупреждали весной — собственно, уже тогда основные тренды были на виду. Кроме главного парадокса: кампания «голосуй за любую кроме» — это кампания за легитимацию самих выборов и их результатов. ЕР, явно набирающая меньше, чем в прошлый раз — это та необходимая жертва, которая позволит уже 5 числа заявить о прогрессирующей демократизации нашего общества, его приближении к хранящимся известно где эталонам. Собственно, будь я условной «оппозицией», я б наоборот вёл дело к 90% за ЕР — имея в виду, что Курманбек Бакиев, скажем, за три месяца до второй тюльпановой получил примерно столько же. Да и Мубарак, опять же. Азиатский результат — намного более удобный вход в ситуацию политического кризиса, чем какие-нибудь вымученные 40% за ЕР и толпа нежуликов и неворов, купивших проходные места в «любых других партиях» и обречённых встать стеной на защиту своей победы, похлеще тридцати тысяч курьеров нашистов на московских площадях.

Странно, зачем наши борцы известно-за-что так лажают. Сдаётся мне, людей подводят шаблоны. Понятно ведь, скажем, чего это Навальный попёрся зиговать на гой-прайд, ожидаемо подставясь под хипеш разъярённого кагала: ну, по матрице, любая коштуница/саака/ющенко должна быть обязательно не просто дем, а именно нацдем., это, подозреваю, красными буквами во всех учебниках прописано. Но мы в России, господа, мы в России... где, в отличие от всех этих восточноевропейских гадюшников, «респектабельный» национализм это заведомый оксюморон, именно вследствие того, что в архитектуру России как таковой, России Грозного-Петра-Сталина, гнобилово «этнически русского» компонента, а точнее, жёсткое отсечение от него любых «элит», заложено на уровне архитектуры, чтоб не сказать фундамента. И если ты хочешь «бархатного русского национализма», то надо вначале грохнуть государство, и лишь затем отстраивать соответствующий «дискурс»; обратная последовательность попросту не канает. Вначале — радикальный антиэтатизм, широкий фронт утилизаторов под любыми знамёнами, и лишь потом — выделение собственно «русского» из этих «любых».

Медведев — жертвенный агнец «демократизации», именно за этим он первым номером в списке зримо слабеющей сейчас ЕР — слабеющей, но ровно настолько, чтобы сказать: вот, наш результат — это результат респектабельной партии в респектабельной стране; не согласны — давайте дискутировать, вот вам сто пятьдесят площадок для «дискуссий» и прочей «обратной связи». Вообще, «обратная связь» — очень крутая, сильная метафора неотвратимо наступающей эры гей-демократии, где в отделённой, по завету Кудрина, от финансов политике главным, самым важным-преважным вопросом становится право публично и легально долбиться в анус, и социум делится на сторонников и противников этой формы досуга; соответственно, «левых» и «правых». Само собой, этот новый фактор приводит к тому, что гой-прайды смешиваются с собственно гей-парадами почти что до неразличимости, с той только разницей, что те, которые в Люблино — пидарасы в т.н."плохом" смысле. «Плохие» — значит агрессивные, злые, неправильные. Задача — сделать «плохих» «хорошими», и на неё система будет работать, не щадя ничьей задницы, ибо она есть воплощённое добро, долженствующее непременно победить зло.

Свят Егорий во бое

На лихом сидит коне,

Держит в руце копие,

Тычет змия в жопие...

Кто сказал «долбак»?

Основная метафора книжки Павловского — Россия как «подпузырь» того самого финансового «сверхпузыря», о котором говорит Сорос. Нефть — это никакое не «сырьё», а одна из мировых резервных валют, и, научившись играть на ней в большую финансовую игру, путинская система обрела свой специфический интерфейс встраивания в глобальную миросистему, а через это — и гарантии существования, в чём-то покрепче «ядерного чемоданчика».

Финансиализированный капитализм — это уже не тот капитализм, который мы знаем что по марксистским, что по классическим либеральным учебникам. Это мир, в котором сам по себе «капиталист» оказывается примерно в том же положении по отношению к финансовому гегемону, в котором марксов «пролетариат» всегда был по отношению к «капиталисту». Капиталистический способ производства уже сам выступает «рабочей силой» для финансового «хозяина», который совершает следующую итерацию присвоения «прибавочной стоимости». Всё или чуть менее чем всё из того, что предприниматель «присвоил» в процессе эксплуатации рабочего, финансовый левиафан забирает себе, эксплуатируя предпринимателя в обмен на право пользования главным «сверхсредством производства» — финансовым ресурсом.

Соответственно, путинская Россия — это никакой не «петростейт», не «нигерия», хотя и активно косит под таковую. Это один из мировых кошельков, пусть не самый главный, но значимый. Слово «Путин» — это пароль для системы страхования рисков, в уолл-стритовском смысле слова. Никакое «производство» уже больше не нужно — пусть этим занимаются китайцы, малайцы и прочие, кто умеет. Мы будем производить Путина, накачивая его «нефтью» (которая на самом деле есть просто превращённая форма денег) и хеджировать им риски, пожиная законную ренту и даже отчасти делясь ею с согражданами, попутно поддерживая в них иллюзию, что они всё ещё занимаются чем-то полезным. Но это (вместе со всей архаичной машинерией «демократии», имитационной или реальной, уже не важно) — не более чем обременение инвестконтракта, которое, по логике бизнеса, желательно бы минимизировать. В этом смысле недавняя речь Кудрина о необходимости «отделить политику от финансов» является наиболее откровенным манифестом такого brave new world: «большие деньги любят тишину». То, что Капустин в РЖ описывает как многовековую борьбу «капитализма» с «демократией», теперь уже — винтаж, пригодный разве что для учебников истории: финансовый гегемон в равной степени срать хотел и на то, и на другое.

Более того: если, скажем, у Ленина государство — не более чем орудие эксплуатирующих классов, то теперь всё обстоит ещё круче: государство — верный слуга этого нового гегемона, от имени которого оно теперь «пасёт» вчерашних эксплуататоров заодно с эксплуатируемыми.

Та самая «путинизация Запада», об угрозе которой с немалой долей истерики «художестенно свистят» (©ВВП) европейские левые интеллектуалы, де-факто уже свершилась. «Трахнул две страны и одну горничную» — говорили недавно про Стросс-Кана; но здесь же и ответ про «третий срок» и «рокировку» — в том самом милом сюжете про французских инвесторов, вкладывающих деньги в строительство горнолыжных курортов на Северном Кавказе. Список стран и горничных прилагается.

Сервильная экономическая теория приучила нас к мысли, что цикличность кризисов в порядке вещей; раз так, почему бы не упорядочить машину производства кризисов, приспособив её для извлечения гешефта? Если какие-то там соросы-баффеты этот финт проделывают много раз из десятилетия в десятилетие, уж мы-то всяко справимся не хуже. Главное — понять, что кризис случается даже не при остановке роста, а лишь при некотором его замедлении — почти малозаметном, но всё же достаточном, чтобы предъявлять «деривативы» к оплате. А уж управлять мировой повесткой, создавая «события» ad hoc — это и вовсе шпане, типа Басаева или Бин Ладена, было вполне себе по плечу. Спасительная катастрофа, «продуктивная ошибка», кладж — вот основной инструмент управления миром фондовых индексов и кредитных рейтингов.

Иными словами, «большое правительство», «народный фронт» и «конь Долбак» — это выходы клоунов в балагане инфотейнмента, а вовсе не симптомы кризиса системы или её болезней. С ней всё в порядке; просто, пуская пузыри, она стремится делать их как можно более радужными. То, что за цветовую гамму пока ещё отвечают специалисты по оттенкам серого — не более чем рудимент «здорового консерватизма» людей, всё ещё по советской привычке переводящих в уме импортное слово «gay» как «пидарас»; но не сегодня-завтра им, наконец, подсунут книжку товарища Флориды и они просекут, что теперь это принято именовать «креативным классом». Собственно, уже просекли — иначе что бы делал Марат в «большом правительстве»?

А значит, недалёк тот день, когда, как после Вселенского Потопа, над миром воссияет радуга.

Цифровые коммуникации сыграли злую шутку, сделав балаган тотальным и всеохватывающим. Теперь из него невозможно никуда уйти — он достанет тебя из любого утюга, лишь бы в нём имелся положенный ныне по уставу жидкокристаллический дисплей. Большой брат не будет следить за тобой, это излишне — вместо этого он будет показывать тебе фокусы и рассказывать анекдоты, лишь бы ты и дальше смотрел в экран, не отрываясь. Более того: экран стал двухсторонним — это называется «интерактивность», ну, или, в терминологии Д.А.Медведева, «развитая система обратной связи». Как у жопы нет переда, так и у экрана нет обратной стороны — пытаясь зайти с тыла, ты просто превращаешься в одного из экранных персонажей, и теперь уже не ты смотришь, а тебя показывают; но в логике интерактивного балагана это абсолютно одно и то же.

Собственно, тактическая задача момента сводится к тому, чтобы обмануть гаджет, заточенный на то, чтобы любой выход превратить во вход. Герой нашего времени — хакер, способный на этот взлом. Не «биоса» — батарейки. Вопросы сегодня решаются на уровне энергии — ведь вовсе не случайно страны чередуются с горничными.

СГМ-среда предсказуемо обиделась на «фишки». Да, это неприятно, спору нет. Но когда ты в который уже раз встаёшь перед выбором: сказать то, что думаешь, и расплатиться за слова, в самом буквальном смысле, либо же промолчать и... не платить — начинаешь понимать, что слово таки всё ещё чего-то стоит. И это неплохо.

Когда Толстого попрекали, что герои его произведений сплошь дворяне, он отвечал в том духе, что его интересуют мотивы свободных людей. Ты спрашиваешь, друг, почему атмосфера стала столь затхлой? Потому, что её формируют те, кто выражает «не только своё мнение». И в хоре ретрансляторов тонут любые «первоисточники»: вести дискуссию с чьим бы то ни было «рупором» — сорт онанизма.

В так называемой «пацанской этике» много грубой архаики, но есть и свои несомненные плюсы. Один из них — жёсткий императив «отвечать за базар»; в том числе — обязательное чем отвечать. Люди, которым отвечать заведомо нечем, «кроме своих цепей», автоматически выпадают из числа допущенных в круг; они могут говорить что угодно — цена их слову ноль. «Они никто».

Вскормленная в ельцинские времена тусовка понимает свободу слова известно как. Есть несколько «сил» — «олигархов», «партий», «работодателей», как угодно. Ты выбираешь из этих сил наиболее идеологически близкую — и идёшь туда наниматься; тем самым твои убеждения и твой источник дохода находятся в каком-никаком согласии, не заставляя тебя мучиться шизофренией. Там в комменты к Межуеву среди прочих прибежал и Кашин: посмотрел бы я на него, если бы в России вдруг исчезли все до одного издания, где можно работать «кашиным». И это, повторяю, не про продажность, а про беззащитность. Потому что настоящая позиция — это такая, которую ты принимаешь и держишь за свой счёт.

В этом смысле, кстати, приведённые Межуевым примеры некорректны: быть Цымбурским можно сколько влезет, но это к делу не относится: знай ходишь себе и приговариваешь — «ну когда же, когда же, когда же начнутся массовые расстрелы?» — нимало не опасаясь, что эти слова кто-нибудь вдруг да примет всерьёз, и тебя возьмут да поволокут к стенке. Собственно, одно из важнейших прав, в борьбе за которое тусовка готова порвать кого угодно — это право на заведомо безответственное словоговорение (таратита-таратута). Оно для них всех — синоним свободы. А я говорю: в гробу я видал такую свободу.

Путин-Путин-Путин. Путин-Путин.

Небольшой кусок «гениальной власти»: http://www.vedomosti.ru/opinion/news/1418073/moya_genialnaya_vlast

http://www.vedomosti.ru/politics/news/1418081/ne_dlya_srednih надо же, какая новость.

Апрельский, заключительный доклад ЦМР: http://www.chadayev.ru/blog/2011/03/21/chadaleaks/

И то, для нас это уже был полуторалетний тренд. А самый первый доклад — про «новых сердитых» — появился ещё в мае-2010.

Правда, есть существенное уточнение. ЦСР-овцы используют понятие «средний класс» как нечто само собой разумеющееся. Увы, это розовые очки — наши «средние» являются таковыми только по уровню потребления, никаким другим необходимым признакам они не соответствуют.

И это сильно меняет дело.

Сегодня я получил редкий подарок — сигнальный экземпляр книжки Глеба Павловского «Гениальная Власть!», вышедшей в издательстве «Европа» в ноябре 2011 года. С автографом автора, за что огромное ему спасибо. Чернила подписи ещё не просохли, когда, добежав до ближайшей кофейни, я плюхнулся в кресло и вгрызся в неё с жадностью голодающего Поволжья. Не прошло и часа, как, дочитав до последней обложки с вынесенной туда цитатой из Юрия Лужкова («Бог ему судья»), я отложил книгу в сторону.

Не умею писать рецензий, тут просто набор впечатлений, в хаотичном порядке.

«Когда поставят задачу лететь на Марс, Сурков пойдёт, чертыхаясь, составлять списки экипажа, по пути решая, кого он из них вычеркнет» — уже на второй странице. С нетерпением ждал главы «Кудрин», но там оказалась лишь проекция: «финансовая инквизиция Кудрина и радикальный волюнтаризм Суркова легли в основу государственной мысли РФ». Набор фамилий, упоминаемых не эпизодически, а на уровне конструкции, предельно узок: Путин, Медведев, Сурков, Кудрин и всё. Остальные — лишь мельком.

Тоже, как и у меня, «мы» про режим, остаточная ломка улетучивающегося осознания себя частью команды. Думаю, у персонажей книжки это «мы» вызовет характерную улыбочку — экий наглый! Впрочем, тут у автора без иллюзий: «Власть чувствует себя о-о-очень мудрой, бесконечно учёнее всех, кто ей что-то советует. (...) У такой власти в принципе нет партнёра, нет достойного собеседника (странным исключением был Гайдар — теневой гуру любой команды в Кремле). Власть иногда навещает Общественную палату, как приют для даунов — бедняжки, какое горе! С вами здесь хорошо обращаются? Но не советоваться же нам с идиотом!»

Здесь, в этой цитате — боль от того поражения, которое — вслед за ним, Павловским — потерпели и его ученики (да, увы, как ни открещивайся, я тоже из подмастерьев Крабатовой Мельницы). Мы ведь все, в отличие от абсолютного большинства тусовки, искали не «вертикального лифта» вверх, а наоборот, лифта вниз, к фундаменту — в ту секретную подземную лабораторию, где, вроде как, (ну, казалось, должно быть) и куётся идейное ядро режима. Мы год за годом бесконечно долбились в эту вечно запертую подвальную дверь, а нас (и Павловского первым) тот же Сурков жестом ворчливого вахтёра-ключника («ходют и ходют») всё время разворачивал обратно — в «поля», в окопы бессмысленных и беспощадных пропагандистских войн режима, с их извечной окопной «нормой» в проштемпелёванных брикетах. Некоторые, как Марина, сломавшись, уходили в те же окопы, но по ту сторону «линии фронта» — «режим» это более чем устраивало, т.к. он сам же таковые войны и плодил для развлечения/отвлечения публики, а значит, нуждался в подкованных кадрах как с той, так и с этой их стороны. Ну, а то, что нет там, в этом заветном подвале, никакой такой секретной лаборатории, а вместо неё там попросту троллья говноварня, где ту самую «норму» и фасуют для развоза по окопам — это была та Военная Тайна, которую кибальчиши и плохиши не открыли б никогда под пытками даже самим себе, не то что какому-нибудь там Главному Буржуину.

Ну, тут что, дело прошлое.  Финал третьей серии «звёздных войн» со смертоносной «атакой клоунов» и разбегающимися «в изгнание» выжившими джедаями — куда более адекватное описание процесса, чем все эти самопальные, наспех, метафоры. Это, так сказать, для рассказов у камина.

Но есть две вещи. Да-да, звёздное небо и нравственный закон.

Вещь первая. Тот самый бандитский вопрос из 90-х — «где я на этой картинке?» Важная ошибка, которую нельзя повторять — боролись за выживание России, не заморачиваясь своим местом в ней. В итоге она выжила и выстроилась в такой «конфигурации», которая только и оставляет вариант, что билет в один конец. Картина сегодняшней России, нарисованная Павловским, лично для него и таких, как он, просто не имеет никакого «места». Хотя вроде бы до последнего казалось, что уж тут-то всё гарантировано.

Вещь вторая. Под конец-таки прорезалась в книжке морозовская тухлятина — холивор с агитпропом, в котором сам Павловский вчера ещё состоял: «тролли с бейсбольными битами, платная государственная вонь в интернете...» Нет, ну в самом деле, кто-нибудь ответит мне уже на вопрос, чем блогеры-пропагандисты Адагамов, Бурматов, Данилин, Кашин, Навальный, Носик, Морозов, Минаев... отличаются друг от друга, кроме цветов боевой раскраски? Чем колонки восторженных дурочек из Газеты.Ру или тех же Трудолюбова-Рогова новейших времён отличаются от нашистских воззваний? Зачем вообще делить пропаганду на т.н. «государственную» и какую-то другую?

Если бы кто-то действительно хотел дискуссий, свободных от атмосферы пропагандистской войны — для таковых в принципе не подходит целиком вся прослойка людей, живущих мелкорозничной торговлей буквами (а только она сегодня в поле и есть). Ностальгия по «раннему ЖЖ» — это на самом деле ностальгия по времени-месту, где/когда можно было писать то, что сам думаешь, а не то, за что заплатят. Но это создавало и шизофрению: в местах, где платили, писали «под заказчика», а в «уютных» — для себя самих, и разница сразу же бросалась в глаза. Коммерциализация блогосферы быстро стёрла эту грань, но проблема осталась и лишь усугубилась.

Дело не в «продажности». Дело — в свободе. Если у тебя есть гарантированный источник средств к существованию, на который к тому же никак не повлияют сказанные тобой публично слова, ты можешь спокойно «занимать позицию», ты — на Агоре и общаешься себе с другими такими же «афинянами». Если нет — ты фишка, которой будут играть другие; тогда, как выразился бесподобный Виталий Иванов, «вы же знаете, что я выражаю не только своё мнение». Требовать от какой-либо из сторон снять с доски свои фишки в одностороннем порядке — жульничество в стиле Бендера в Васюках.

Но это пока так, заметки на полях, к основному содержанию книжки имеющие отношение весьма косвенное. О главной её теме — в следующем тексте.

или почему Д.А.Медведев остался президентом одного срока.

Надо отдать должное сурковской машинке: хоть она и изрядно устарела и опростилась за последнее время, работает по-прежнему без сбоев. Темой «большого правительства» в один ход перебили дискуссию об эпик-фейле действующего президента — теперь тусовка честно заглотила новую замануху и кинулась её обсасывать со всех сторон. Но я-то знаю, что вопрос никуда не делся: были, были реальные надежды на «второй срок», и была попытка борьбы за него. Вопрос в том, в какой момент эта борьба оказалась проиграна, и что именно стало формулой поражения.

Тут надо несколько дефиниций. Во-первых, Д.А.Медведев, как это уже ясно сегодня, «молодёжный политик». Он и его с бору по сосенке набранный ныне фан-клуб заняли в политсистеме ровно то самое место, которое до 2008 г. занимали т.н."молодёжные движения": «вот наше будущее, вот наша надежда». То есть слегка обозначаемая фронда к нынешним владельцам заводов-газет-пароходов, гаджеты, «проекты», спортивные игры, твиттер-шмиттер и т.п.: «Сколково» с языка-11 на язык-07 переводится как «Селигер». Ну и всю пропаганду про будущую несырьевую экономику он буквально унаследовал от плакатов, висевших на селигерских палатках.

Во-вторых, «гегемон». Если кто помнит, в 2008-м главной установкой агитпропа по поводу кризиса была тема спасения т.н. «среднего класса» — т.е. сохранения той любовно взрощенной в сытые годы среды, на которую, по первоначальному замыслу, и должна была опираться в будущем российская демократия, по мере укрепления институтов и прочая-прочая. Тут, правда, была закавыка. Дело в том, что именно уровень и качество потребления (а не собственность и не род занятий) было объявлено основным индикатором классового положения. То есть «гегемон» в том виде, в каком он сложился в нулевые — это люди, которым их классовый статус был выписан, фактически, в кредит: сегодня вы потребляете как мировой буржуйский миддл, а завтра, глядишь, и работать начнёте как они. Но это билось в каркас политсистемы: проблема в том, что электоральная машина «путинского большинства» — это машина обмена ресурсов госбюджета на голоса за партию власти, собирающая, таким образом, в первую очередь низкоресурсные группы (пенсионеры, бюджетники, социально незащищённые слои и т.д.). Соответственно, по мере того, как всё больше людей выписывались из «низших» в «средние», они выпадали и из поля действия этой штуки. А коммуникацию на «средних» система выстроить так и не сумела, хотя всё время пыталась. В результате в среде «средних» пошёл процесс, который мы в своё время назвали появлением «новых сердитых» — городские слои начали отворачиваться от ЕР всё сильнее, а способа напомнить «гегемону», за чей, собственно, счёт он тут жирует, у системы не было, поскольку все предыдущие годы она им впаривала, что они суть настоящее самостоятельное сословие; и теперь что — признаваться, что это всё была такая разводка?

В-третьих, «норма». Термин, активно использовавшийся до недавнего времени Павловским, когда он противопоставлял «путинский» и «медведевский» сценарии. Путин=чрезвычайщина, Медведев=нормализация. То-то и оно. Что такое «Единая Россия» в генезисе? Это «ребятушки, не до грибов нынче, страна гибнет, Басаев в Чечне, нужно объединяться, иначе хана». Миллионы благонамеренных, ответственных людей вписывались за «результат любой ценой», потому что видели это именно так: всё разваливается, надо удерживать, и вот он вождь, а вот она цель — спасти и сохранить. Но кошмары девяностых и нулевых ушли в прошлое, обдав напоследок оранжевым туманом, жизнь стала сытой и спокойной, и тут-то всплыли нерефлектируемые прежде издержки чрезвычайщины: как миинимум, оказалось, что в процессе спасения отечества какие-то ловкие люди нагребли лопатой пиастров и продолжают грести, а вопросов-то им особо и не позадаёшь: как же, ведь родина в опасности, и кто не с нами — тот враг и агент.  «Нормализатор» Медведев в этой ситуации казался палочкой-выручалочкой: берёшь и без особых катастроф переводишь бронепоезда на запасный путь, складываешь кимоно в шкаф и идёшь себе играть в бадминтон.

Но проблема была в том, что у Медведева имелась своя собственная «мобилизационная» повестка — «модернизация». Вилка обозначилась уже в 08 году: «мягкий» сценарий модернизации неизбежно оборачивается фикцией и потёмкинскими деревнями, а «жёсткий» — издержками вроде тех, какие случились в СССР после «великого перелома» в 1929-м. Мягкий и победил — для жёсткого не было ни воли, ни кадров, ни идей. Но именно поэтому начала набирать обороты мобилизационная риторика — ну, типа, страна катится в сырьевое болото, нужен прорыв, сплотимся, ребятушки, опять же, уже во имя экономического будущего. «Склеились» две мобилизационных парадигмы — путинская и медведевская — окончательно только после «рокировки», когда Медведев оказался во главе списка ЕР. Но тут обнаружилось, что сплачиваться уже никто не хочет и не может — семена индивидуализма проросли в обществе достаточно прочно для того, чтобы уже можно было слать в буй любого Петра-пустынника с его сколь угодно страстной проповедью. А главное, тут уж либо родина в опасности, либо ракетка и воланчик — одно из двух.

В итоге теперь губернаторы, мэры и чиновники администраций всех уровней бегают, высунув язык, по предвыборным «встречам с населением», изо всех сил пытаясь понять, «какого ж ещё рожна вам надо — мы ж для вас и то, и то, и это, и вот даже спортивный комплекс». А население, которому все эти «то и это» давно уже по сараю, сливает в ютуб снятые мобильником зажигательные спичи этих бедолаг, где дружно над ними измывается. И винить некого — бачилы очи, що куповалы: вот оно вам, свободное самостоятельное сословие, извольте кушать.

То есть, чтоб долго не распространяться, сам по себе психотип «медведев», будь его обладатель не президент РФ, а действительно аутентичный манагер-с-зеркалкой-и-айфончиком (под которого наш венценосный хипстер упорно косит все эти годы), будет не за ЕР голосовать, а записываться в хомячки Навального. Это для него единственное рациональное и морально оправданное действие, если исходить из его набора взглядов, интересов и ценностей. Ну и, будучи у себя в ванной наедине с зеркалом, сам гарант, подозреваю, тоже отдаёт себе в этом отчёт, благо, ну, мы понимаем, где он на самом деле видел все эти партийные рожи и лозунги. Более того: обладатели рож это понимают не хуже него — уж они-то в курсе, какой геморрой на них свалился вместе с новым «первым номером» списка; за результат-то с них спросят, не с кого-нибудь.

Но это всё не более чем конъюнктура момента. В долгосрочном же плане поражение Медведева — это поражение идеологическое. И очень значимое. Рухнула концепция государства-реформатора, «строящего» капитализм взамен так и не построенного социализма. «Средний класс», который разводили, как кроликов, оказался никакой не опорой общества и государства, а слоем охамевших паразитов — но его именно таким и растили. Телега про «инновации», почерпнутая из устаревшей ещё в конце ХХ века американской футурологии,  всех этих лучезарных тоффлеров-кастельсов-фукуям, превратилась в детский утреник: «инновационная экономика — это в лучшем случае три процента населения, а чем будут заниматься остальные 97?» Потуги изобразить фигуры мышления, вроде ярославского спича про «обратную связь» и «сложность общества» (да, пустота в руинах устроена сложнее, чем в здании, которым они были до обрушения — но это именно руины) не вылились и не могли вылиться в политику — остались на уровне пропагандистских заманух типа «большого правительства». Наконец, last but not least, тему «суверенной демократии» после ордена Горбачёву и истории с Каддафи можно закрыть насовсем, дабы более не обманывать трудящихся. It's reloaded.

Надо уметь признавать поражения и делать из них выводы.

Путин, кажется, сам крепко верит в столыпинскую пропаганду про «двадцать спокойных лет», благо и поминает известные мо Петра Аркадьевича на каждом шагу. И не он один – вот либеральная душка Чиркунов, помнится, не так давно разразился в блоге пассажем насчёт выборов: что-то в духе «скорей бы уж они закончились, такое количество времени непродуктивно расходуется непонятно на что». Логика менеджера с его вечным вопросом об эффективности. Беда в том, что менеджеры – Столыпин, Путин, Чиркунов – так и не поняли, что политическая реальность ортогональна менеджерской: там речь не о вопросах управления, а о вопросах власти. Но при этом сам тезис про «десять спокойных лет» — катастрофическая ошибка, не только в политическом смысле, но и, в конечном счёте, в смысле той же самой эффективности.

В «Отцах и детях» есть характерный эпизод – Базаров, только что ранивший Павла Петровича на дуэли, тут же бросается делать ему перевязку, уже не как фрондёрствующий юноша-нигилист, а как потомственный русский врач, чей долг – помощь раненому. Собственно, из Базарова в итоге и вышел настоящий русский врач-подвижник, такой, каких мы много видели в нашей истории – какими были Пирогов, Сеченов, Захарьин, даже тот же Булгаков. Но если предположить, что для того, чтобы вырасти в такого вот настоящего врача, юноша должен в студенчестве обязательно побыть ниспровергателем-нигилистом? Ответ дадут сегодняшние медвузы, где вместо Базаровых всё более правят бал шустрые деятели, продающие блатные места и выпускающие понятно каких «лекарей».

То же и с учителями, офицерами… да и чиновниками, если уж на то пошло. Среда, в которой только и могут вырастать – не в единичном, а в массовом, на уровне среды – профессионалы, такая среда требует фронды как некого обязательного компонента. Как ни обидно было бы технократам, без неё нельзя. То же и с наукой, и с предпринимательством – изобретатели, первооткрыватели, революционеры не рождаются из заведомых карьеристов, это разная «физиология». Непонимание этого советской управленческой элитой, попытка загнать наших «физиков и лириков» в сугубо профессиональное гетто стало одной из причин разрыва с прослойкой ИТР – люди, воспитанные на Ефремове и Стругацких, в итоге верили Сахарову больше, чем любому Андропову или Горбачёву.

«Политика», не поставленная в жёсткие рамки, мешает управлять, вносит хаос и неэффективность. Всегда возникает желание отменеджерить ситуацию, создать стабильность и предсказуемость, позволяющую действовать по целостному, единому плану. Но такое менеджерение неизбежно порождает прослойку «исключённых», тех, кто не вписывается в управленческую схему; для них приходится создавать какую-нибудь «машину Холокоста», помягче или пожёстче, тут по обстоятельствам. И это бы ещё полбеды: на втором ходу обнаруживается, что с «водой» выплеснут «ребёнок»: энергия и инициатива иссякает вместе с этой прослойкой, лишённой возможности действовать. Система каменеет, деградирует; а когда дряхлеют её архитекторы и на их место приходят выращенные ими функционеры (умеющие нажимать на кнопки, но не понимающие, ни «как это работает», ни «как такие создавать»), она неизбежно обрушивается.

«Двадцать спокойных лет», когда «политика» со всей её «неэффективностью» загнана в гетто, а на освободившемся месте делаются «реальные дела», приводят не к величию, а к деградации – даже не «системы», а самого социума, к утрате у людей способности не только к творчеству, но и к самоорганизации. Попытка построить «Великую Россию» путём превентивного исключения самой возможности каких бы то ни было «потрясений» приводит ровно к обратному результату: России никакой не остаётся, а остаются одни только «потрясения», без конца и края. Что и доказал пример самого Столыпина. И нет никакого основания думать, что у его последователей всё будет как-то иначе.

Пока очень пунктирно.

Пересмотреть саму идею «влияния на власть». «Власть» — русская химера, не переводимая на мировые языки (попробуйте корректно перевести это слово хотя бы на английский). Power – это не более чем «сила», всегда атрибутивная, а не самодостаточная. На приложение силы могут влиять только другие силы; у нас же сам контур понятия – стержневого, смыслообразующего – предполагает монополию силы. А значит, любая конструкция «влияния» — будь то «Общественная Палата», «Большое Правительство» или даже «Государственная Дума» — на самом деле фикция. Как выразился один региональный чиновник в частном разговоре, «Думу выбирать можно, а власть – нельзя». Стратегическая ошибка многих, в том числе и моя, состояла в том, что можно как-то «влиять на власть» — «снаружи», «изнутри», не важно.

Монопольная сила использует энергию желающих «повлиять», отращивая за их счёт «бесплатные» контуры обратной связи. Но это очень специфическая обратная связь, вроде социологического исследования: информация по контуру проходит, однако не несёт никакой управляющей функции – при принятии решений её можно игнорировать (а можно и нет); у неё нет никакого «силового» статуса. Это информирование, которое тщится выдать себя за влияние; но чтобы влиять, нужна не только информация, но и энергия. А любой энергоноситель (даже такой сравнительно безобидный, как деньги – см.казус Прохорова) немедленно отсекается на входе.

Ленинский тезис про фиктивность буржуазных свобод казался советским людям слишком  пропагандистским, но из сегодня понятно, о чём он был. Первичная свобода – это ресурсы, если их нет, любая легальная рамка – пустая форма. При капитализме реальной политической свободой может обладать лишь незначительная прослойка частных рантье, все остальные «свободны» лишь в тех рамках, которые им определяет их работодатель. В этой ситуации всеобщее избирательное право превращается в свою противоположность: «массы» голосуют так, как определят «элиты», а любое частное мнение обречено оставаться частным, поскольку отгорожено от «масс» стеной экономических интересов. При этом госкапитализм извращает демократию даже сильнее, чем капитализм «частного собственника»: государство в роли «коллективного топ-менеджера» обладает для этого намного большими ресурсами, и до кучи ещё и той самой монополией силы.

«Влиять» — обманка и разводка, в основе которой нарушение базового принципа господства: вопрос о власти предшествует вопросу об эффективности. Мы ловимся на неё рядами и колоннами: любому, кто встаёт в критическую позицию, в ответ предъявляется что-то вроде «критикуешь-предлагай» или «а сам-то ты что сделал, или только говорить можешь»? Эту предъяву надо отвергать с порога: вначале – статус отношений, а уж потом – любые «реальные дела»; иначе никакое «дело», сколь угодно «реальное» и «доброе», не защищено от искажения или опрокидывания «господствующей силой».  Надо чётко отдавать себе отчёт в том, что в обществе неравных возможностей нет и не может быть места для «пафоса конструктива». Есть, в принципе, и более жёсткий разворот в этом разговоре: скажем, у Басаева или Саида Бурятского никому не приходило в голову спрашивать «а что ты сделал реального»: террор – реальнее любых «реальных дел», потому что здесь – «сила на силу».

При этом, если говорить о современной России, то марксистско-ленинская логика «эксплуатируемых классов» сейчас тут не работает. У нас практически нет большинства эксплуатируемых – его заместило большинство исключённых. При этом исключённым даже активно доплачивают за то, чтобы они оставались в этой роли, гарантируя потребление на вполне пристойном уровне: собственно, формула этой сделки и есть главный «движок» сбора голосов большинства за «партию власти». И не просто платят, по логике велфера, а намного более круто и изощрённо: их заставляют верить в то, что они и правда рабочие, менеджеры, учителя, военные, чиновники, пенсионеры и т.п. уважаемые люди. Но обманка легко вскроется, если развинтить экономику вопроса: то, что производится у нас, у нас же и потребляется, а потребительский спрос стимулируется напрямую из госбюджета – см. финал статьи Кудрина. И, следовательно, ключом-рубильником здесь является Вентиль – перекрываешь его, и нет тебе ни «ритейла», ни «девелоперов», ни «автопрома», ни даже «сельского хозяйства» в его нынешнем состоянии.

Система очень деликатна с исключёнными, она бережно охраняет их самомнение и их представление о собственной роли и месте в процессе, но всегда выпускает когти, как только за плюшем «реальных дел» обнажаются рёбра каркаса реальности как таковой. Ей приходится плодить сложные и вычурные пропагандистские конструкции и целыми гроздьями навешивать на каркас разнообразные декоративные институты, но цена этим декорациям – пятак в базарный день.

Однако у них есть важная особенность. Мишень, намалёванная прямо на толстой лобовой броне. Туда и лупят раз за разом все те, кто видит лишь поверхностный абрис системы. Орды хомячков под водительством «навальных» ходят в героические походы на «партию жуликов и воров», гламурные макаки кривляются и скалят зубы на Васю Якеменко, а умудрённые опытом мыслители гражданственно тычут пальцем в «кукловодство» и персонально в Суркова. Но ведь и ЕР, и «Наши», и «Сурков» — это элементы защитного контура системы, то её место, где броня – во много-много слоёв. Но почему-то именно они выглядят как наиболее уязвимая её часть – искусство маскировки. Год за годом энергия уходит в свисток, с драматическими последствиями разве что для барабанных перепонок. Отсюда вывод: вся эта движуха – тоже её важная часть, сектор утилизации «активизма». Или вот девочки с журфака, у них, надо же, были вопросы к президенту. Господи, какие к нему могут быть вопросы? Он у нас ещё маленький. Другим людям, и другие вопросы надо задавать, если уж задавать.

Вывод в этом блоке: не надо «бороться с режимом», он вполне адекватен стране и времени. Надо долго, очень долго и трудно работать. Над чем? Над тем, что будет после того, как закончится то, что есть сейчас. Как долго? Столько, сколько потребуется.

При чтении кудринской статьи я, конечно, не смог не сделать стойку на словосочетание «инфляционный налог», который выдаёт причастность к школе. И та же самая школа начинает в полный голос говорить в нём тогда, когда он принимается рассуждать о смене модели развития: «не на базе роста спроса, подогретого вливаниями „нефтяных“ ресурсов , а на основе роста частных инвестиций, подкрепленного стабильной финансовой системой с низкой инфляцией и низкой ставкой кредитования, наряду с иными институциональными преобразованиями (link)».

Собственно, здесь очень важно зафиксировать позицию. Кудрин исходит из того, что главная, №1 — функция государства в экономическом развитии — это обеспечение макроэкономической стабильности, поддержание выгодной конъюнктуры (низкая инфляция, низкие налоги etc.) и прочего «климата». Все остальные функции государства в экономике — по остаточному принципу, после того, как реализована эта, главная. Здесь речь не идёт о том, правильно это или нет  — это принцип, доктринальный, «школьный».

Я сейчас, возможно, уйду далеко в несколько абстрактные дебри, но без этого никуда. Итак, «назад к Шумпетеру». Есть некий процесс приращения человечеством знаний об окружающем мире и способов их применить — назовём его «научно-технический прогресс». К нему прикручена некая машинка конвертации знаний в деньги — назовём её «предпринимательство». Роль предпринимателя («инноватора») — вначале превращать знания в технологии, а в дальнейшем уже технологии оборачивать в доход. Роль же инвестора скромнее: его вообще интересуют только деньги; и любой бизнес он рассматривает не с точки зрения технологии, а с точки зрения (существующих или прогнозных) финансовых показателей.

Вот вам в обобщённом виде почти полный набор ингредиентов для салата под названием «классическая теоретическая модель экономического роста». Есть существующая экономика, которая работает на уже имеющихся, опробованных и известных технологиях. Есть набор неких новых знаний (постоянно генерируемых за отчётный период наукой), пока ещё в экономике не задействованных. Но из этих знаний разные светлые головушки продуцируют вначале идеи, а затем и технологии (т.е. отчуждаемую и мультиплицируемую упаковку означенных идей). Есть амбициозные люди — предприниматели, инноваторы — которые берут эти новые технологии на вооружение и делают на их основе бизнес-проекты — т.е. такие штуки, которые позволят не только реализовывать эти технологии на практике, но и извлекать из этого прибыль. И есть, наконец, инвесторы — те, у кого есть деньги и кто ищет, куда бы их вложить с тем, чтобы вернуть через какое-то время с прибылью. Предприниматели предлагают проекты, инвесторы в них инвестируют, они используют новые идеи и технологии, создают новые бизнесы, получают прибыль, с неё платятся налоги, всем хорошо и все счастливы (кроме, как справедливо указал товарищ Шумпетер, «старых» производств, которые оказываются вытеснены новыми, более «прогрессивными» формами).

Понятно, что эта модель мало того, что абстрактная, но и сильно упрощённая и неполная. Однако надо зафиксировать то, что есть ещё один актор: государство. Его миссия в этой логике — сделать так, чтобы предпринимателю было наиболее удобно реализовывать свой проект. Налоги должны быть как можно ниже, правовая среда — как можно комфортнее, но при этом защита собственности должна работать как часы. Инфляция должна быть низкой, правила — предсказуемыми, а ставка кредита — минимальной насколько возможно. Ну а в остальном его задача — поменьше мешаться под ногами у героя нашего времени, предпринимателя-комиссара-инноватора.

Если от абстракций вернуться чуть поближе к земле, сразу заметно, в каких местах этой благостной картинки возникает неувязочка. Например, может вдруг оказаться, что условия более-менее созданы, инвесторы, выпучив глаза, бегают с мешками денег для вложения во что-нибудь перспективное, а проектов-то и нету. Почему? Ну, например, мало новых знаний (наука перестала их производить и только громоздит томами пустые диссертации ни о чём). Или знания создаются, но те, кто может их превращать в технологии, уже давным-давно куплены и уехали за тридевять земель. Или даже и технологии есть, но до стадии бизнес-проектов они не доходят, потому что плохо работают институты защиты собственности, и в итоге «умные и амбициозные», взвесив все риски, предпочитают другие, более лёгкие и беспроблемные способы обогащения — например, пойти на госслужбу...

Наконец, самое главное. Что бы там ни говорил австриец Шумпетер, реальное развитие экономики его моделью описывается в очень малой степени. Скажем, тот факт, что интернет был создан Пентагоном, а вовсе не фордами-бренсонами — уже достаточен, чтобы серьёзно скорректировать модель. Всегда и во все времена науку двигала война — в гораздо большей степени, чем экономика как таковая. Самые новые и перспективные технологии появлялись вначале именно как военные, и лишь затем подвергались «конверсии» в гражданскую жизнь. Реальный прогресс — не «познание мира» любопытстсвующим рантье, а жестокая борьба за существование между различными человеческими сообществами, и постоянное совершенствование средств этой борьбы. И лишь потом наступает этап «утилизации» этих средств рынком — как правило, уже тогда, когда на повестке новое поколение боевых технологий.

То есть на самом деле роль государства никогда и нигде не сводилась к «поддержанию климата» для «частных инвесторов» и «предпринимательской инициативы». Государство — основной мотор экономического развития, причём в самой стержневой, базовой его части — в части прогресса технологий.

И в этом смысле, честно говоря, надо ещё хорошо посмотреть, кто прав — Кудрин с его логикой честного финансиста, или же наши многоуважаемые цари с их понятно откуда берущимся акцентом на ВПК.

Я, кстати, на данный момент не имею готового ответа на вопрос, «кто прав». Ведя этот диалог с «кудринской» стороны, я б указал, например, что вкладываться в образование и науку сегодня — это для государства означает работать «на дядю», т.к. механизма защиты от «утечки мозгов» (а де-факто — скупки перспективных кадров ведущими мировыми ТНК) у него нет. А оборонка и подавно — поскольку, в отличие от Штатов, у нас отсутствует нормально выстроенная система конверсии военных технологий, уже утративших секретность, и их адаптации бизнесом, то скорее всего, даже если наш ВПК и придумает в процессе модернизации вооружений какой-нибудь невероятный утюг с вертикальным взлётом, производить и продавать его на мировом рынке, скорее всего, всё равно будут какие-нибудь китайцы, а вовсе не мы.

Но, по крайней мере, в отличие от Кудрина, я не верю в две вещи. Во-первых, в то, что принцип  laissez-faire действительно является наилучшим рецептом для государства с точки зрения экономического развития. И во-вторых, в то, что «стабильная финансовая система с низкой инфляцией и низкой ставкой кредитования» — это то, чего достаточно для "модели роста на основе частных инвестиций.

Но при этом главный кудринский вопрос, заданный им в статье — насколько продуманными, просчитанными являются принимаемые сегодня решения? И у меня складывается впечатление, что они сегодня куда более рефлекторные, чем осознанные. Что, несмотря на уже из ушей лезущее слово «стратегия», реальной стратегией на уровне их выработки так и нет. Порукой тому — сама статья Кудрина: ему удаётся обходиться обыкновенной либеральной догматикой, не заморачиваясь про стратегии. Собственно, министр финансов, скорее всего, и должен таким быть. Но не президент.

http://kommersant.ru/doc/1797533

Хорошо, что Кудрин разродился программной статьёю. Многие вещи встали на свои места — не только в том, что он сказал, но и в предпосылках.

Несколько разрозненных соображений.

Мы используем понятие «сырьевой экономики», «нефтяной иглы» и т.п. как своего рода мантру, заклятие. Но сырьевая экономика, при которой бюджет балансируется при 50 долларах за баррель, и при 117 — это две очень разных сырьевых экономики.

Любой бюджет — от семейного до государственного — в своей расходной части состоит, по сути, из двух больших отделов: «надо» и «хочу». «Надо» это то, что ты не можешь не потратить, а «хочу» — всё то, что у тебя остаётся после обязательных трат. Любые крупные траты, даже если их растягивать (откладывать, брать кредиты и т.д.) — это, среди прочего, уменьшение пространства «хочу» за счёт увеличения «надо». При этом чем больше у тебя находится в управлении всякой всячины, требующей расходов на обслуживание — тем, опять же, больше зона «надо» и меньше зона «хочу».

Пример из жизни. Бюджет небольшого российского приморского городка С., в его доходной части, составляет порядка 200 млн.руб. Несколько лет назад областное руководство выдвинуло инициативу строительства в городе физкультурно-оздоровительного комплекса: важный объект, здоровье, качество жизни и т.п.; и предложило городу 50% софинансирования. Общая стоимость проекта составляла те же 200 млн. Поскольку предложение было сформулировано как политическое (партийный проект, всё такое), то отказаться от него было трудно. Город взял под козырёк, закредитовался на 100 млн и комплекс в итоге был построен. Кроме затрат на строительство, у комплекса есть ещё и эксплуатационные издержки: коммуналка, зарплата персоналу, то-сё — в общей сложности порядка 30 млн руб в год, и это уже без какого бы то ни было софинансирования из области. В итоге теперь ситуация там выглядит следующим образом. В течение 5 лет городской совет депутатов не может принимать вообще никаких решений — выборы туда можно не проводить. Все доходы бюджета, сколько их ни есть, идут на выплату кредита и эксплуатацию этого сооружения, которое будет висеть гирей на бюджете и никогда не окупится.

Один знакомый бизнесмен любит повторять: активы — это то, что у тебя есть и приносит прибыль, пассивы — то, что у тебя есть и требует расходов. То, во что вкладываются сегодня бюджетные деньги — дела, безусловно, хорошие и нужные, но это создание всё новых и новых «пассивов».

Сколько их вообще должно быть? Очевидно, тут должна быть пропорция к размеру экономики в целом. Скажем, в том регионе, где находится город С., объём ВРП составляет на 2010 год порядка 190 млрд.руб., а областной бюджет — порядка 20 с небольшим млрд.руб. (т.е. спорткомплекс за 200 миллионов — это очень чувствительная даже по меркам областного бюджета цифра). В 2011 г. ВРП будет около 220 млрд.руб — растёт, соответственно, и бюджет.

Но что значит «растёт»?

Рассмотрев его под углом этих двух корзин — «надо» и «хочу», мы увидим, что объём бюджетных обязательств увеличивается быстрее, чем сам бюджет в абсолютных цифрах. Это значит: доля «надо» растёт, а доля «хочу» сокращается. И в итоге при росте номинальных цифр реально располагаемый («инвестиционный») бюджет год за годом всё более съёживается.

Принимая те или иные решения, имеющие долгосрочные бюджетные последствия, власть тем самым уменьшает свою возможность принимать в дальнейшем другие решения. Либо — наихудший сценарий — менять их по ходу, бросая или урезая уже начатые проекты (а значит, прощаясь с деньгами, на них потраченными). Такого в стране полно: даже в том же самом городе С. стоит бетонный скелет театра, начавшего строиться в докризисные времена и к 2009 году собиравшегося уже открыться для публики.

Это к тому, что Кудрин говорит не только об ответственной бюджетной политике как таковой. Но и о том, насколько подготовленными и продуманными являются те решения, которые принимаются сегодня — именно с учётом их, в некотором смысле, необратимости. «Способен ли отечественный ВПК переварить те деньги, которые предусмотрены на модернизацию вооружений?» — это на самом деле вопрос о том, в какой степени готовности находятся те проекты, под которые сегодня придётся выделять эти средства.

И именно потому, что все эти решения — на самом деле прыжок из царства (финансовой) свободы в царство (бюджетной) необходимости, они с особой остротой ставят вопрос об их стратегической правильности и глубине проработки.

Вторая мысль — её помещу следующим постом — будет про «макроэкономическую стабильность» как фактор «благоприятного инвестклимата».