Транспортный коллапс в МО — прямой результат многолетних ошибок градостроительной политики. Чтобы избежать углубления проблем в будущем, надо изменить логику застройки в регионе. В частности, по следующим принципам:

1) Жесткий контроль плотности заселения — например, через норматив по плотности для новостроек не более 400 человек на гектар. Территории, где этот норматив превышен — постепенно планировать к разуплотнению. Это процесс долгий, болезненный, но необходимый.

2) Обязать застройщиков соблюдать принцип 1 квартира — 1 машиноместо. Иначе — бесконечная автопарковка во дворах, на месте детских площадок и т.д.

3) Принцип «Вначале дороги — потом дома». Наличие дороги с необходимой пропускной способностью — базовое техусловие, как газ, свет, вода. Нет нормальных подъездных путей и маршрутов общественного транспорта — нет нового строительства.

4) Дорог в Подмосковье надо строить и реконструировать очень много, гораздо больше, чем может себе позволить региональный бюджет, даже при глубоком залезании в «инфраструктурный кредит». Поэтому необходимы концессии — по аналогии с тем, как развивалась железнодорожная сеть в России второй половины ХIХ в.

5) Необходимо разделить систему вылетных магистралей Москва-Область по принципу «локальные-транзитные». Первые — для маятникового трафика из пригородов и обратно, вторые — для трафика, идущего за пределы Большого транспортного кольца. Дублеры для транзитного трафика могут проектироваться и строиться в полосах отчуждения радиусов железных дорог — сегодня это наименее застроенные и, тем самым, наиболее пригодные для вылетных магистралей полосы земли. Тем самым появляется шанс избежать «пиковых» закупориваний радиусов для дальнемагистрального трафика.

6) Принцип «умная сеть»: внедрение интеллектуальных систем управления трафиком с использованием ГИСов, варьирования пикового времени грузо- и пассажиропотоков, уход от прямой привязки к световому дню через «размазывание» грузового трафика по «непиковым» часам. От логики «дорога как объект управления» — к логике «транспортная система и трафик как объекты управления».

7) Для управления процессом развития территорий с оптимизацией нагрузки на транспортную сеть необходим девелопер-интегратор регионального уровня. Иначе говоря, компания, которая создает транспортно-доступные и инфраструктурно-обеспеченные пятна под застройку и именно в таком виде продает их собственно застройщикам — только там и тогда, где и когда это не приведет к перегрузке существующих магистралей и транспортных систем (уход от модели «торговли резаной бумагой» — выдачи разрешений на застройку «в чистом поле»).

8) Стратегически проблему маятниковой миграции — и, соответственно, транспортного коллапса в регионе — может решить только частичный перенос рабочих мест из Москвы в область. Для этого нужно создать (в т.ч. и путем переноса из центра) непосредственно в области не менее миллиона новых рабочих мест за 5 лет. Здесь заканчивается как транспортная, так и собственно градостроительная политика — и начинается инвестиционная.

1. Сфера пассажирского транспорта: основная выгода для экономики города — это косвенная выгода в результате сокращения числа людей, пользующихся авто, ускорения среднего времени транзита и т.д. В случае с Московской областью, где маятниковая миграция превышает 1,5 млн чел ежедневно — это по определению дотируемая, сильно недоинвестированная сфера.
2. Тарифы в системе масс-транзита рассчитываются исходя из логики стимулирования транспортного поведения граждан (а не коммерческой эффективности транспортного предприятия). Однако частные компании не могут работать в убыток. В этом смысле тарифная политика должна исходить из фиксированной нормы прибыли компаний, а бюджетирование — раскладывать издержки в пропорции между гражданами и государством, где государство компенсирует разрыв между коммерчески эффективными и «стимулирующими» тарифами.
3. На данный момент в Подмосковье возможна лишь догоняющая транспортная стратегия: приходится обслуживать уже существующие зоны компактного заселения. Долгосрочная цель — переход к опережающей стратегии: транспортная сеть должна появляться на территории еще на этапе формирования пятен под застройку, до того, как начинается собственно строительство.
4. В случае московской агломерации, характерный признак которой — острый дисбаланс между жильем и рабочими местами на периферии (в 20-километровой зоне вокруг МКАД), система масс-транзита становится ключевым фактором формирования границ зоны коммерчески эффективного строительства жилой недвижимости. Иными словами, чем дальше от МКАДа «добивает» система пассажирского транспорта, тем дальше можно выносить зонирование земель под застройку с повышенными показателями плотности заселения (повышенными — значит превышающими нормативы т.н. «полностью автомобильного города», составляющими 1-2 автомобиля на семью). А значит, тем дешевле земля под застройку, тем выше конкуренция в сфере жилищного строительства, тем, в пределе, ниже стоимость жилья на рынке. Если, как это принято в мировой градостроительной практике, считать пятном «реальной Москвы» границы 1,5-часовой изохроны транспортной доступности, то миссия масс-транзита состоит в том, чтобы отодвинуть эти границы (которые на данный момент ежегодно приближаются к МКАДу по мере роста частного автопарка) как можно дальше от центра. Важно понимать: целью в данном случае является не расширение агломерации, а наоборот — сохранение приемлемого уровня компактности города при удержании качества городской среды. Поскольку альтернативой в данном случае является неконтролируемое расширение автомобилизированной «субурбии» с преобладающей индивидуальной застройкой и частным автомобилем как единственно возможным средством передвижения (основной сценарий транспортной катастрофы в американских мегаполисах).
5. Одна из ключевых причин сегодняшнего кризиса системы масс-транзита в Москве — это преимущественная ориентация на дороги общего пользования (автобус, троллейбус, маршрутка, такси). Вряд ли можно винить в этой ошибке советских градостроителей: они исходили из того, что частный автопарк в обозримой перспективе не будет расти взрывными темпами, и дороги общего пользования останутся преимущественно для масс-транзита. Но случилось иначе. Общественный транспорт, по определению проигрывающий в уровне комфорта индивидуальному, может быть более предпочтительным для существенной части населения только в одном случае: если среднее время транзита посредством ОТ значительно меньше, чем посредством собственного авто. Добиться этого в ситуации, когда ОТ использует те же самые магистрали, что и частные авто, невозможно по определению. Сегодня та же ситуация, даже в усиленной версии, повторяется и в Подмосковье. А значит, приоритетом стратегии пассажирского транспорта в регионе должен быть постепенный вывод массового трафика на альтернативные пути сообщения, вне пределов существующей автодорожной сети.
6. Рельсовый транспорт, как известно, в целом экономичнее «асфальтового» по целому ряду причин — начиная от возможности использования централизованно генерируемой электроэнергии и заканчивая меньшим трением при перемещении по рельсам в сравнении с асфальтовой поверхностью. Поэтому в долгосрочном плане основным средством снижения издержек масс-транзита является постепенный переход от автомобильных к рельсовым средствам перемещения — метро, трамвай, LRT и т.д. Однако на сегодняшний день краткосрочная задача преодоления транспортного коллапса в регионе не оставляет альтернатив средствам передвижения, работающим на двигателях внутреннего сгорания и движущихся по автомагистралям — автобусы, маршрутки и т.д. Поэтому в перспективе 3-5 лет основной задачей регионального оператора транспортной системы останется оптимизация существующей системы масс-транзита, привязанной к автодорогам общего пользования.
7. Опорные системы рельсового пассажирского транспорта в московской агломерации — метро и пригородные электропоезда — наследуют основные пороки, свойственные советской системе градопланирования. В первую очередь — ориентацию на очень крупные потоки транзита, с довольно редким расположением станций и пересадочных узлов. В результате в зоне эффективной пешеходной доступности станций метрополитена и пригородных электропоездов даже в Москве оказывается не более 25% эксплуатируемого жилья, в Подмосковье же, где метро отсутствует, ситуация еще хуже. Это делает безальтернативной установку на формирование мультимодальной транспортной системы, где пассажир пользуется несколькими различными видами транспорта попеременно, пересаживаясь с одного на другой в пересадочных узлах. Но такая конфигурация требует управления всем масс-транзитом как единым целым — сегодня же по факту каждый вид ОТ управляется отдельно, вне связи с другим. Необходимо согласование расписаний движения, взаимное балансирование загрузки пассажирских линий, с подстройкой под суточные колебания трафика.
8. Дополнительным фактором роста издержек в ОТ у нас является существующая структура взаимного расположения жилья и мест приложения труда — «спальный» и «промышленно-деловой» пояса агломерации. В результате транспортные средства дважды в день едут в одну сторону перегруженными, а в другую — пустыми; однако пассажир (вместе с государством) по факту оплачивает эту дорогу в оба конца. В этом смысле необходимо понимать, что транспортная политика — всегда лишь продолжение градостроительной; на уровне которой в долгосрочном режиме нет другого выбора, кроме как постепенно насыщать существующий жилой пояс точками приложения труда, постепенно вынося предприятия из предельно перегруженного промышленно-делового пояса на периферию агломерации. С точки зрения транспорта это означает постепенный рост обратного потока (утром — из центра на периферию, вечером — обратно), компенсирующего основной «пиковый» центростремительный трафик — и тем самым снижающий, в пределе вдвое, издержки системы масс-транзита.
9. Маршрутка — наименее эффективный, безопасный и скоростной из существующих видов ОТ. По сути это компромисс между индивидуальным и общественным транспортом. Однако ей сегодня нет равных по уровню проникновения и покрытия территории жилой застройки, и поэтому сегодня она является основной «рабочей лошадкой» подмосковного масс-транзита. В обозримой перспективе это позволяет логику «пошаговой» экспансии масс-транзита на периферию агломерации: по мере замены маршруток системами типа LRT в ближнем поясе (на дистанции между густозаселенным «ближайшим замкадьем» и конечными станциями метро) они могут осваивать более дальние рубежи, постепенно приучая пассажиров к масс-транзиту как эффективной альтернативе личному авто и нарабатывая аудиторию будущих маршрутов для более массовых и экономичных средств передвижения. В этом смысле маршрутные такси необходимо рассматривать как своего рода «авангард» расширяющейся системы масс-транзита — то, что первым приходит на новые территории и работает там по мере капитального строительства выделенных линий масс-транзита. Сейчас скорее обратный подход — когда маршрутки уже ездят, это скорее способ объявить проблему решенной и больше ничего не делать.

http://izvestia.ru/news/547820

Рама Второй решает для себя известную дилемму поросенка Петра — но она оказывается куда более сложной, когда выясняется, что бежать нужно главным образом из собственного «Я», и не куда-нибудь, а в буддистское небытие. Само «Я» оказывается духовным Гулагом, мешающим узреть изначальный божественный свет и обрекающим тебя на вечные «галеры» целерациональной эксплуатации. Единственной, пусть слабой и ненадежной защитой от которой оказывается «Shit Родины» — боль и пустота, производимые в товарном количестве в родных палестинах даже и до сих пор. Бороться с Императором невозможно, потому что борьба с ним — это и есть он сам; но в ситуации принуждения к выбору по модели «Да или Нет?» всегда есть третий, неочевидный, но единственный по-настоящему достойный вариант ответа: «а пошли вы нах@й».

Кто этого не понимает — тот слаб. Забавно, что рецензенты в один голос описывают «Бэтмана» как пятьсот страниц заумных философских рассуждений, куда, словно бы как протез, воткнут фельетон про московские зимние протесты. Как же это надо было читать? А вот так и читать: намертво проигнорировав главную «политическую» идею текста — что тот «режим», против которого ты выходишь бороться, это ты же сам и есть. И единственный способ победить его по-настоящему — победить его в себе.

Соответственно, апологеты протекционизма — как правило, выражающие прямо или косвенно интересы производителей — раз за разом атакуют эту позицию, доказывая с разной степенью убедительности, что условия в любом случае неравные: скажем, крупные транснациональные компании могут демпинговать, используя преимущества привилегированного доступа к дешевым деньгам глобального финансового рынка, и тем самым легко выжимать небольших конкурентов из своих ценовых ниш.

Другой вид экспансии состоит в перехвате контроля над ритейлом: и без того большим ритейлерским сетям удобнее иметь дело с сомасштабными себе поставщиками, которые могут гарантировать объемы и стандартизированное качество, чем с разношерстной ордой небольших производителей, с каждым из которых приходится выстраивать собственные схемы отношений. Слишком много возни.

Но никто почему-то не ставит вопрос на уровне потребителя. Скажем, наше государство, как и любое другое социальное государство, много и активно занимается «протекционизмом» в смысле собственно потребления — раздавая людям деньги в тех или иных формах социальной поддержки. Куда люди несут эти деньги? Известно куда — в магазин.

Легко просчитать, кто является на втором ходу бенефициаром любых крупных социальных инициатив государства — вроде повышения пенсий, пособий, зарплат бюджетникам и т.д. Это все те же крупные ТНК, на продукцию которых люди и обменивают получаемые от государства средства. И/или крупные банки, в которых они оформляют новые кредиты на приобретение квартир, машин, бытовой техники etc. При этом ритейл устроен по логике связанного кредита: купить более дорогие вещи от известных брендов легче (с т.з. стартового минимального платежа), чем более дешевые, но не представленных в ритейлерских сетях отечественные товары, за которые, скорее всего, придется отдать сразу все целиком.

Свободное обращение рубля делает национальную валюту просто субститутом доллара — в общем, без разницы, в чем именно номинирован ценник. Те государства, где сальдо торгового баланса откровенно не в их пользу, вынуждены выходить из ситуации посредством введения двойной валюты — так пытался делать поздний СССР, так до сих пор делает Куба. Цель понятна: гарантировать рынок сбыта для собственного производства хотя бы на своей территории. Разумеется, свои потребители от этого, мягко говоря, не в восторге — ну и находят массу способов обойти создаваемые государством защитные барьеры. И все же, и все же...

Я не говорю о зарплатах — то, что человек заработал сам, это зона его полной свободы: на что хочет, на то и тратит. То же и пенсии: их в логике накопительной пенсионной системы надо понимать просто как часть зарплаты, удержанную заблаговременно с целью дальнейшей выплаты человеку уже после утраты трудоспособности. Но вот все то, что государство тратит само — напрямую или в формах поддержки той или иной социальной группы — почему, собственно, оно должно автоматически уходить в тот рынок, где у своего производителя, даже при вполне конкурентоспособном предложении, заведомо нет шансов?

Мы только что наблюдали великую войну между Сердюковым с его афродитами, с одной стороны, и лоббистами отечественного ВПК во главе с Рогозиным и Ивановым, с другой. Когда б не афродиты, Сердюков мог бы и выиграть. Его логика была нормальной логикой потребителя на конкурентном рынке: почему я должен выбирать только свое, если оно хуже и дороже? Другое дело, что в случае именно с армией есть и иные соображения: а ну как завтра воевать с теми, кто сегодня нас снабжает оружием и амуницией? Долго ли провоюем? Но была и другая: оставить без заказов и так на ладан дышащий ВПК — это закрытые заводы, массовая безработица среди весьма специфически квалифицированных людей... короче, «скупой платит дважды».

Но ведь и «на гражданке» выгоды потребителя — не всегда абсолютное мерило. Сегодня ты даешь заработать на себе чужому дяде, приговаривая вполне еще живые собственные производства — а завтра те люди, которые еще недавно вполне сами себя кормили, оказываются у тебя же на шее. Хорошо, пока есть нефть и газ — но целый слой социальных паразитов поневоле слишком обременителен даже для очень богатых сырьевых экономик.

Можно сколько угодно поддерживать производителей деньгами — субсидиями, кредитами, как угодно: все это в пустоту. В современном мире возможность продать важнее возможности произвести. Более того: производить могут и китайцы на хэйлунцзянских факториях — главное, чтобы на их продукции красовалось лицензионное обгрызанное яблоко. В этом смысле единственная работоспособная мера поддержки отечественного производства — это развитие адекватной ему системы продаж и расширение рынков сбыта продукции. Сейчас же логика получается обратной: производи что хочешь, тут тебе любой ветер в паруса, но куда ты произведенное потом денешь — это уже твои проблемы.

И не надо думать, что современный ритейл — это такая открытая ярмарка, где если у тебя есть хороший по цене и качеству товар, его точно купят. Сегодняшний рынок, не в последнюю очередь по мере централизации торговли (в т.ч. идущий последние год-полтора погром малого бизнеса, работавшего в этой сфере) — это все более «рынок продавца», новый извод советского гастронома: «вас много, а я одна». Вас — уже теперь не только покупателей, но и производителей.

Ключ к проблемам отечественного производства — отнюдь не в технологиях, как ошибочно утверждают сегодняшние Минэк и Минпром. Когда у тебя есть сбыт, на сколь-нибудь просчитываемую перспективу, ты сам первым заинтересован в улучшении производительности труда, апгрейде производств, снижении себестоимости и т.д. — тому немало примеров из практики. Но инвестировать в то, что потом повиснет у тебя мертвым грузом — ищите дураков. Именно маркетинг и продажи — тот базовый процесс, под который сегодня подстраиваются уже и производственные цепочки. И в этих условиях табу на протекционизм в отношении своих производителей вкупе со всевозможными мерами стимулирования потребления — та «машинка», которая в итоге и превращает нас в сырьевую колонию.

Планируя социально-экономическое развитие страны или региона, мы обычно в качестве ориентира используем цифры – рост ВВП, доходов на душу населения, располагаемого дохода, производительности труда и т.д. Но если мы при этом упускаем из внимания вопрос о том, как вся эта развиваемая нами экономика расположена в пространстве, на карте – из этого возникают проблемы, стоящие нам денег, времени и множества усилий на их решении.

Яркий пример – история Московской агломерации последних 25 лет. Ежегодный прирост её населения, по самым скромным оценкам, на 200-300 тысяч никто на федеральном уровне не планировал, и никто им не управлял. Однако где-то с середины 90-х он стал фактом. И это именно миграционный прирост – то есть не дети рождаются, а приезжают из других регионов и стран здоровые, взрослые, трудоспособные люди, часто семейные. Которым сравнительно легко найти работу на безразмерном московском рынке труда, но надо ещё где-то и жить.

Вторым важнейшим фактором, неузнаваемо изменившим облик Московского региона, стала массовая автомобилизация. Её тоже никто не планировал ни с точки зрения градостроительства, ни с точки зрения транспортных потоков. Однако и сегодня ежегодный прирост частного автопарка в московской агломерации достигает 20%. Как вы понимаете, обеспечить сопоставимый темп прироста площади дорожного покрытия даже физически невозможно. Советская Москва, спланированная из расчёта от 6 до 13 автомобилей на 100 человек и на общественный транспорт для остальных, захлебнулась в транспортном коллапсе. Наземный общественный транспорт, двигающийся по дорогам общего пользования, также стал практически полностью бесполезен. А значит, реальная транспортная доступность центра агломерации снизилась по сравнению с концом 80-х – и продолжает снижаться.

Два этих обстоятельства отягощены третьим – увеличением доли крупнотоннажного автотранспорта (в сравнении с железнодорожным) в обслуживании грузопотоков. И, следовательно, неуклонным ростом логистической нагрузки на транспортную сеть региона, которая замыкает на себя коммуникации всей европейской части страны. Этого тоже никто сознательно не планировал, хотя и не составляло труда предсказать, учитывая изменение структуры экономики, собственности, расположения производительных сил и т.д. Как результат – ещё более ухудшившаяся и продолжающая ухудшаться транспортная связность между центром агломерации и её периферией.

Эти факторы определили логику трансформации территории московских окраин и ближайшего Подмосковья со второй половины 90-х гг по сей день. Её основной двигатель – ажиотажный спрос на жилье, находящееся в пределах полуторачасовой изохроны транспортной доступности до рубежа нынешнего московского ТТК. На сегодняшний день это пояс на уровне 15-20 км от МКАД, с утолщениями вдоль осей основных автомагистралей. При этом застройка и реальный спрос двигаются навстречу друг другу.

По мере переуплотнения (еще в середине 2000-х) пояса спальных районов внутри МКАД активность девелоперов смещается всё далее в 10- 20- и 30- километровые пояса вокруг МКАД, становится все более «центробежной». Тогда как реальный спрос, следуя за постоянно сжимающимся, как шагреневая кожа, периметром транспортной изохроны, становится, наоборот, все более центростремительным.

В условиях отсутствия какой-либо единой и осмысленной градостроительной политики на региональном и макрорегиональном уровне логика застройки территорий ближнего Подмосковья стала автоматической проекцией существующих рыночных тенденций. В частности:

• В считанные годы (2000—2013) в 10-километровой зоне вокруг МКАД сформировалась практически непрерывная урбанизированная территория, уже сравнявшаяся по плотности заселения со спальными районами Москвы.
• Её население составляет уже сегодня, по разным оценкам, от 30 до 40% населения всего Подмосковья, а в абсолютных цифрах-2,5-3 млн чел., и продолжает быстро расти
  Превалирующим типом застройки стала многоэтажная крупнопанельная застройка домами последних советских серий, как правило, в полосе уже существующей городской застройки, с возрастанием плотности заселения до 400, 500, а то и 700 человек на гектар.

• Поскольку основной целью коммерческих застройщиков было быстрое строительство и продажа как можно большего количества квадратных метров жилья, баланс жилого сектора и социальной инфраструктуры оказался сильно нарушен. Московская практика обременений на инвестконтракты плохо работала даже в Москве, в Подмосковье же она полностью провалилась: застройщики нашли способы так или иначе сбросить с себя эту «допнагрузку», оставив разбираться с возникшей проблемой местные власти. Сегодня, по факту, эта обеспеченность в 10-км поясе Подмосковья является одной из самых низких в стране (подтверждающие цифры), особенно если говорить об объектах в зоне шаговой доступности. Для обычного человека это значит, что без семейного автомобиля жить в сегодняшнем Ближнем Подмосковье невозможно. Но и с ним невозможно, потому что при имеющейся плотности заселения его некуда поставить, в часы пик на нем никуда не уедешь и т.д. Получается, что, покупая жилье, люди покупают несколько кубометров пустоты над землёй и несколько часов ежедневных мучений в транспортном аду.
• Тем не менее, люди на это шли и продолжают идти, поскольку это единственная реалистичная (с т.з.цены) возможность приобрести жилье в радиусе доступности самого крупного в стране рынка труда.
• Дополнительным катализатором формирования этой «трущобной» модели застройки стала массовая практика использования жилищного строительства в качестве финансового инструмента. Сегодня цена квартир «на котловане» и под ключ может отличаться на 30-40%, что делает покупку квартир одним из наиболее выгодных вложений средств, а сравнительно невысокая (в сравнении с московскими) цена на подмосковную недвижимость существенно снижает входной порог.

Результатом многолетних ошибок планирования (или его отсутствия), совпадения целого ряда рыночных и пространственных факторов стало формирование в ближнем Подмосковье пояса откровенно «больной» городской ткани, ущербной по основным параметрам качества жизни. Дефицит транспортной доступности, объектов социальной инфраструктуры, ухудшающаяся экология, аномальная даже по меркам нынешнего Китая плотность заселения – итог многолетней работы «невидимой руки рынка» на подмосковных полях.

«Что делать»: ориентиры на ближайшие годы

• Жесткое нормирование плотности заселения (в т.ч. путем снижения этажности). Полное прекращение практики «уплотняющей застройки».

• Ускоренное развитие транспортной инфраструктуры с основным упором на общественный транспорт и мягким ограничением использования личного, с целью отодвинуть полуторачасовую изохрону (а значит и зону коммерчески эффективной застройки) как можно дальше от Москвы.
• Оптимизация размещения личного автотранспорта на заселенных территориях, в т.ч. через вводимые для девелоперов жесткие нормативы по числу машиномест на количество жителей
• Формирование пула рабочих мест в самом Подмосковье с постепенной переориентацией на них людей, работающих сегодня в Москве. Снижение «маятниковой миграции» на 30-50% в ближайшие 5 лет.
• Приоритетное строительство объектов социальной инфраструктуры, особенно в зоне шаговой доступности крупных массивов жилья. Формирование нового пешеходного уклада.
• Введение практики предварительной подготовки пятен под жилую застройку на этапе _до_ прихода коммерческого девелопера. Комплексное планирование зон застройки по параметрам от техусловий до логистических схем и детских садов включительно, с увязкой в общерегиональный план.
• Формирование общего проекта пространственного развития Большого Московского региона на долгосрочный период, в сотрудничестве с властями Москвы, федеральными властями, муниципалитетами, бизнесом и т.д.

Заметки с секции — тут

1. Решимость воробьевской команды накануне выборов ввязаться в драку с крупными застройщиками, работающими в области, вызывает смешанные чувства. Обошлись с ними достаточно жестко. На секции были представители Су-155 и Мортона — одного ведущий оборвал в середине выступления, по сути обвинив во вранье, другому вообще не дал слова. Разумеется, они стерпят — в конце концов, путинское «ручку верните» тоже звучало публично достаточно жестко, на грани грубости; однако по факту в Пикалево Дерипаска получил наилучший для себя сценарий — из возможных. Не исключено, что киты девелопмента именно на это и рассчитывают — что перед выборами их ритуально выпорют при активном и громком содействии «гражданского общества», а потом они передоговорятся и потихоньку все вернется на круги, потому что — ну а куда деваться? Типа, миллионы квадратных метров ежегодно вводимого жилья просто так в помойку не выкинешь.

Тем более что сам Воробьев уже озвучил позицию: строить будем, но отныне не так, как раньше. Пока разговор идет про то, «как нельзя». Почти без перехода в режим «а как надо?». Но большие — те же СУ с Мортоном и остальные — строят только так, как могут, иначе они просто нерентабельны (из-за специфики их технологической и бизнес-модели). А значит, грядет передел рынка и появление на месте нынешних «застройщиков» полноценных девелоперских структур. Но только в случае, если — и когда — будут сформированы новые правила. Которых пока нет.

2. Тезис «строить все равно будем» оставляет лазейку — шанс или надежду на то, что шумихой дело и кончится. Более жестко прозвучал бы тезис «строить жилье не будем вообще» — например, до тех пор, пока не создадим достаточного количества рабочих мест для тех, кто уже живет в регионе (и каждый день ездит на работу в Москву). Но губернатор так сказать не мог — ровно потому, что, как ответственный человек, он понимает, что чем тяжелее «локомотив» и разогнанный им поезд, тем длиннее тормозной путь. И к локомотивам экономики это относится даже в большей мере, чем к составам на железной дороге. Строители сегодня, именно такие, какие есть — крупнейшие налогоплательщики и работодатели в регионе, гигантский производственный комплекс; остановишь его — получай дыру в бюджете и десятки, если не сотни тысяч новых безработных. И для капитала, и для производственных мощностей, и для людей, занятых в отрасли, нужно создать новое пространство деятельности, куда это может перетечь. И тогда да, можно «тормозить».

Но вообще-то выгода от этих их налогов — сплошная иллюзия. На рубль налоговых доходов, которые получает бюджет от строителей нового жилья, приходится от полутора до двух рублей новых бюджетных затрат — на обеспечение транспортной, коммунальной, социальной и т.д. инфраструктуры для постоянно растущей армии «новоселов». Именно поэтому Мособласть оказывается хронически убыточна и недоинвестирована — ее полутриллионного бюджета не хватает даже для обеспечения текущих потребностей, не говоря уже о перспективном развитии.

3. На застройщиков вполне ожидаемо спустили всех собак — и, в общем-то, поделом: то, во что они превратили 10-километровый пояс вокруг МКАДа, больше всего похоже на бразильские фавеллы или на кварталы социального жилья для негров, которых американцы понастроили в 50-е — а в 70-е вынуждены были взрывать. Или на превратившийся в криминальную клоаку гонконгский Walled City, который был взорван сразу, едва лишь Гонконг опять юридически стал Китаем. Попомните мои слова — в Балашихе, Красногорске, Химках, Мытищах etc. тоже через какое-то время придется взрывать.

Однако важно понимать: в конечном счете основная системная причина подмосковной градостроительной катастрофы — вовсе не застройщики. Они всего лишь удачливые дельцы, сумевшие воспользоваться разрухой в госуправлении и извлечь из нее сверхприбыли. Реквизицией которых сегодня занимаются уже не наши власти, а доблестные бундесы в кипрских «трапезах».

Почему кот лижет яйца? — потому, что может. Что не запрещено — то разрешено. Даже там, где они явно нарушали законы, за это не воспоследовало вовремя никаких санкций. Таким образом, реальная причина — отсутствие внятных правил и слабый контроль за выполнением тех немногих, которые все-таки были. А значит, одной лишь поркой застройщиков проблему не решишь. Необходимо создать систему — набор правил и работоспособные механизмы контроля их соблюдения.

4. Поясню на примере. Уровень фактической автомобилизации населения в московском регионе приближается сегодня к показателю 1 автомобиль на семью. При этом норматив по числу машиномест по факту везде остался советским — что-то в районе 13 автомобилей на 100 человек. Неудивительно, что при фактической средней плотности заселения в 600-700 человек на гектар все пространство вокруг домов превращается в одну бесконечную автопарковку — прощайте, дворы, детские площадки, зоны отдыха и т.д.

Однако любой риэлтор скажет вам: если у покупателя есть выбор — однокомнатная квартира с гарантированным машиноместом или двухкомнатная без оного — он всегда предпочтет второе. А значит, тот застройщик, который честно попытается предусмотреть в своем проекте нужные 40-50 машиномест на 100 человек, проиграет рынок более «прагматичным» конкурентам. Точно так же проиграет и тот глава муниципалитета, который выставит застройщику подобные жесткие условия: застройщик просто уйдет в соседний район, где начальство сговорчивей.

А значит, подобные нормы должны вводиться — и жестко контролироваться — только на уровне региона в целом. Безотносительно к тому, что по этому поводу скажет «невидимая рука рынка».

5. Губернатор Воробьев недавно проводил встречу с инвесторами, всячески призывая их вкладываться в свой регион. Вдоль МКАДа висят плакаты с призывами инвестировать в Мособласть. На встрече были тузы крупных компаний, мультимиллионеры и миллиардеры, наши и импортные.

Но ирония в том, что Мособласть, как регион-лидер по объемам ежегодно вводимого в эксплуатацию жилья, и так УЖЕ обладает твердым первым местом по количеству вкладывающихся в нее «инвесторов». В том извращенном смысле, в котором это слово используется применительно к строительству жилья. На рынке недвижимости словом «инвестор» обозначаются люди, которые приобретают жилье у застройщиков «на котловане» с тем расчетом, чтобы продать его по премиальной цене в момент, когда дом уже вводится в эксплуатацию. Сегодня это наиболее выгодная и вместе с тем относительно надежная схема финансовых вложений уровня от одного-полутора до нескольких десятков миллионов рублей. И в нее с удовольствием идут десятки и сотни тысяч людей.

Застройщикам это выгодно по многим причинам. Во-первых, старт продаж «на котловане» позволяет отбить себестоимость строительства еще до его начала — и, соответственно, строить уже за чужие деньги. Во-вторых, продав значительную часть площадей еще до начала строительства, ты имеешь полное право объявить — мол, осталось всего несколько квартир — и продавать оставшееся уже по премиальной, заведомо завышенной цене, снимая сверхприбыли. Тут главная хитрость в том, как одновременно с этим ограничить продажи «инвесторских» квартир на вторичном рынке, чтобы они не обвалили раньше времени твои «премиальные» продажи. Для этого крупные застройщики используют довольно гнусные схемы, на грани, а часто и за гранью закона. Продают не сами квартиры, а «векселя», «доли» и т.п.

Наиболее отвязные просто смываются с полузавершенной стройки, порождая орды т.н. «обманутых дольщиков». Большая часть из которых — прямо из анекдота: "слышь, братан, чо мы все «лохи» да «лохи»; надо говорить — «инвесторы». Означенные «инвесторы», оказавшись в такой ситуации, вопиют к государству, которое, поупиравшись, в итоге принимается спасать бедолаг за счет бюджета — то есть за счет налогоплательщиков. Вся эта схема — уже прямой криминал, вдвойне изощренный в том отношении, что при грамотной организации «процесса» можно провернуть всю «схему», ни в одном месте формально не нарушив закон. И потом спокойно, несуетно вкладываться уже в собственную недвижимость где-нибудь на Лазурном берегу.

Одними запретительными мерами сделать с этой ситуацией ничего нельзя. Поскольку ее главный «движок» — наличие у населения значительной массы сравнительно небольших капиталов, ищущих и не находящих себе оборота. Речь идет о суммах, по валовому объему вполне сопоставимых с тем, в чем сегодня так нуждается Мособласть для развития основной инфраструктуры — транспортно-логистической, производственной, коммунальной и т.п. Но власть до сих пор не умеет работать с этим типом капиталов — ей удобнее и привычнее выстраивать прямые отношения с сомасштабными ей структурами, как крупные компании или банки. Хотя инвестиции вообще-то — вот они, в буквальном смысле под ногами.

Суметь привлечь эти деньги, предложив людям пусть несколько менее доходные, но при этом более надежные и удобные инструменты инвестирования — вот самая интересная, творческая задача, которую могли бы себе поставить крупные регионы масштаба Мособласти. Люди привыкли вкладываться в строительство — но кто и где сказал, что это должно быть обязательно строительство жилья? Ту же химкинскую трассу совсем не обязательно было строить на деньги Ротенбергов и присущих им французских партнеров; вполне можно было бы дать заработать на этом тем, кто сегодня пополняет армию «обманутых дольщиков».

Тогда, среди прочего, это решило бы и политические проблемы — скажем, против Чириковой вышли бы не ЧОПовцы с дубьем, а легионы пергидрольных дамочек из числа атакующих сегодня власть на митингах «дольщиков». И еще неизвестно, кто бы из них кого переорал.

6. К сожалению, все эти «площадки для диалога» с участием «общественных активистов» часто страдают неконструктивностью и сотрясением воздуха. Это тоже важно и нужно — люди хотят и должны быть услышанными; но это не имеет никакого отношения к спокойному, взвешенному, экспертному обсуждению заявленных проблем. Попытка использовать «общественность» в качестве добровольной народной дружины для контроля над зарвавшимися ловцами сверхприбылей заслуживает всяческого уважения, но в отсутствие четких правил это превращается в бесконечный сиквел советского фильма «Гараж». А такие правила создаются скорее в экспертном, чем в «активистском» диалоге. И для этого нужны совсем другие форматы.

7. Отрезав кусок т.н. «Новой Москвы» на юго-западе, власти неожиданно для себя получили не «расширение Москвы», а как бы «два Подмосковья» — «собянинское» и «воробьевское». Сейчас между ними на наших глазах разворачивается своеобразная конкуренция — которая из управленческих систем окажется эффективнее в решении абсолютно однотипных, в силу схожести территории, задач. «Собянинское» (капковское, хуснуллинское etc.) Подмосковье сделало ставку на привлечение целого кагала «ученых немцев», довершив это дело призванием на службу авторов «Большого Парижа» и назначением 28-летней экспатки-вундеркинда Нигматуллиной на место главы НИИ Генплана.

Вызов для Воробьева и его команды — есть ли что ответить на это собственно российскими силами; иначе говоря, хватит ли у нас собственных «платонов и невтонов» для того, чтобы предложить какое-то более изящное решение, нежели простое «Ctrl-C/Ctrl-V» с иноземных оригиналов.

На невтонов нынче, вопреки басням про неистощимое изобилие талантов в отечестве, откровенный неурожай. Главный областной архитектор Фролов, также выступивший на секции, сыграл на «бис» лекцию о жизни на Марсе из фильма «Карнавал». Самопальные «урбанисты» канючили про велодорожки — что, учитывая многометровые сугробы за окном, звучало почти издевательством. Но я, честно говоря, все-таки не верю, что все потеряно.

-------

Воробьев и его команда вскрыли многолетний гнойник — рано или поздно это надо было сделать. Вопрос теперь в том, как подобрать правильную терапию.

Слушая его, я задумался о возможности сделать аналогичную философскую лекцию для специалистов по переработке отходов. Вопрос для меня далеко не праздный: и отец, и мать у меня инженеры-проектировщики очистных сооружений водоснабжения и канализации. Я вырос среди генпланов городов с чертежами коллекторов, насосных станций, отстойников и метантенков; и даже какое-то время сам совмещал очную учебу на своей культурологии с заочным обучением на факультете водоснабжения и канализации в МИКХиСе. И, хоть мне и не хватило тогда зубов на то, чтобы одновременно грызть гранит исторической грамматики с религиоведением и закусывать кремнием сопромата с начерталкой, я всегда старался сохранять в себе alter ego инженера, ради способности перехода от философских размышлений о вечном к практическому разговору «how it works» и, более того, «how to make it working».

Этот по преимуществу инженерный подход я стараюсь сохранять и в философии, и, особенно, в политической философии. «Критикуешь — предлагай»: нельзя воевать «с системой», не держа в голове пусть альтернативных, но также системных решений, равноудаленных и от «механистического» подхода технарей, и от парящих в пустоте философских абстракций и литературных метафор гуманитариев.

Сейчас, после первого философского кружка «Coming out», я, наконец, нащупал кое-какие подходы к решению своей давней задачи.

Итак, несколько тезисов о неприятном, но все более важном аспекте нашей жизни — об отходах.

1. На нынешнем историческом этапе человечество оказалось в новой для себя ситуации. Если предыдущие поколения в процессе преобразования мира имели дело в основном с природой, то есть с чем-то созданным до человека и без него, то сейчас основным «материалом» для человеческой деятельности чем дальше, тем больше становится созданное человеком же — но раньше. Масштабы этого сдвига трудно переоценить: даже климат на планете сегодня все больше становится результатом деятельности человека, нежели действия иных, внечеловеческих сил.

Еще 150 лет назад тургеневский Базаров мог сказать «природа — не храм, а мастерская, и человек в ней работник»; сегодня этой мастерской все более оказывается уже культура, во всех аспектах — от агрокультуры до архива истории идей. Раньше «сырьем» для человеческой деятельности было извлекаемое из петро- и биосферы; сейчас уже сама антропосфера превращается в ключевой источник сырья. (Кто сказал «копросфера»?)

«Вторичный продукт» — то, что еще совсем недавно самозабвенно обстебывал Войнович в «Москве-2042», сегодня на полном серьезе становится рабочим определением для все более значительного числа действующих производственных цепочек. Дело не только в том, что природные ресурсы иссякают; но также и в том, что разнообразные продукты человеческой деятельности все более накапливаются и занимают место на планете. Несколько миллиардов индивидуумов, вся жизнь которых проходит в непрерывной переработке различного природного сырья, порождают все большее количество продуктов этой переработки — как прямых (то, что является целью деятельности), так и побочных.

Одного только дерьма человечество производит миллионы тонн ежедневно — и оно ведь никуда само по себе не исчезает, остается нашим спутником на долгие годы до растворения в биосфере. Добавьте сюда разнообразные отходы, начиная от бытового мусора и загрязненной воды и заканчивая отвалами горных пород в ходе добычи полезных ископаемых.

Не меньшее, если не большее количество «прямого и косвенного» производится в нематериальной сфере — в первую очередь, в сфере информации и знаний. Объем производимых человечеством знаний об окружающем мире непрерывно растет, и эта гора тоже уже давным-давно несоразмерна человеку — нет даже теоретической возможности освоить весь багаж произведенных человечеством знаний одному человеку за отведенный ему срок биологической жизни.

Соответственно, знание дробится, становится узкоспециализированным. Миф Нового времени, доживший даже до эпохи научной фантастики и фикшна — про робинзона-"попаданца", который, оказавшись один и без каких-либо инструментов в параллельной реальности — будь то «необитаемый остров», давнее прошлое или альтернативная вселенная — способен в одиночку буквально «из себя» воспроизвести в общих чертах на новом месте кратную нашей цивилизацию — более не работает. Сегодняшний человек, даже очень крутой и всячески ученый — уже не носитель «цивилизационного целого», а в лучшем случае специалист в одной или нескольких узких отраслях деятельности, которые уже и невозможно воссоздать «с чистого листа» по отдельности. Энтомологи любят говорить: «разумны не муравьи — разумен муравейник»; к сегодняшнему «человейнику»(©все тот же Зиновьев) это также более чем применимо.

Но дело даже не в этом дроблении, а в том, что в системе знаний постепенно размывается строгая аристотелевская упорядоченность по родам и видам; она, в строгом смысле, перестает быть системой, становясь достаточно хаотичным нагромождением в разной степени системности автономно существующих частностей. Иначе говоря, кучей мусора.

И в ситуации, когда встает задача создать какое-то новое знание в какой-то новой сфере жизни или деятельности, человек отправляется на эту информационную свалку и из кусков и обрывков предыдущих систем конструирует новую — столь же частную и узкоспециальную; и закономерно увеличивающую объем той же самой свалки. Таков, например, психоанализ, сконструированный некогда из обрывков философии, биологии, медицины и религиозных доктрин. Сегодня уже из его обрывков и кусков конструируется новая антропология и бихевиористика.

2. Экономика отходов переворачивает традиционные представления о товарно-денежных отношениях. Отходы — это продукт с отрицательной стоимостью: отправляя испражнения в канализацию или сдавая мусор коммунальной компании, ты еще и платишь тому, кто их у тебя принимает. В отличие от товара, за который ты, наоборот, сам получаешь деньги.

Выходя на уровень ценностей, мы, таким образом, получаем своеобразный дуализм внутри материального мира — а, значит, и мира капитала. Наше экономическое сознание атрибутирует предметам определенную ценность: в истории цивилизации золото уже несколько тысячелетий выступает ее универсальным мерилом. Любая вещь имеет свою стоимость, измеряемую деньгами. Русское слово «добро», в многообразии значений, точно отражает эту картину мира — с одной стороны благо как таковое, а с другой — ценные материальные предметы, находящиеся у человека в собственности («мое добро»). Антитезой традиционно выступает «зло» — как нечто, с одной стороны, плохое, а с другой — несуществующее («зола», пепел, небытие). Но пепел легок и невесом; дерьмо же, напротив, вполне солидно и увесисто: 110 млрд тонн накопленных твердых бытовых отходов — не шутка. Их все труднее признавать «небытием». Очень даже бытие. Вот только в деньгах оно оценивается со знаком «минус». В этом смысле Пелевин прав: дерьмо в его первооснове — прямой, но столь же «материально-нематериальный» антоним золота. Антикапитал.

3. Развитие так называемой «сферы услуг», «экономики знаний» и разного рода нематериального производства, с вовлечением в нее все большего количества людей приводит к тому, что для многих людей единственный собственно материальный продукт, производимый ими для мира — это дерьмо для унитаза и мусор для помойки. Абстрагировавшись от мира ноликов и единичек, можно описать «экономику знаний» как огромную мировую фабрику по производству дерьма.

Вполне понятно, что главный «продукт» рано или поздно становится объектом сакрализации, по той же логике, как хлеб у аграрных культур или «золотой телец» у торговых. Holy shit; или даже, следуя известному «биржевому» анимализму, «дерьмовый медведь» Миша, извечный говнодемон финансовых кризисов.

Пелевинский заход на «совриск» как систему превращения дерьма в объект культового поклонения, «переворачивания» и тем самым атрибутирования ему ценности золота (в новом романе) — об этом.

4. Роль дерьма в истории экономики ничуть не менее значима, чем роль золота. Исследователи неолита учат нас, что самим понятием о «собственности» человечество обязано именно дерьму. Именно в эпоху пещер, когда все имущество племени было общим, возникло правило: дерьмо из пещеры выносит тот, кто насрал. Соответственно, само выяснение вопроса о том, «кто насрал», породило понятия «мое», «твое» и т.д., как атрибут принадлежности внешнего объекта человеку.

Парадоксально при этом, что из всех продуктов человеческой жизнедеятельности дерьмо является тем единственным, по которому невозможно определить принадлежность строго биологическими методами — в отличие от крови, мочи, слюны, спермы и т.д. Отсутствуют следы ДНК. Проблема давно известна криминалистам: физически дерьмо — оно как бы ничье. А значит, вопрос тсзть «копирайта» относится к сфере отношений, т.е.приобретает уже нематериальную природу «личной истории».

Впрочем, как и с деньгами, особенно в их новейшей «цифровой» ипостаси.

5. Наконец, о конструкции «shit happens» — дерьмо как универсальная метафора неприятностей, проблем или неразрешимой ситуации. Это не просто «проблемы» — это проблемы, возникшие именно в результате чьей-то деятельности, как ее побочный, как правило нежелательный, но при этом наверняка неизбежный эффект. Мечта подростка-дрочера об идеальной подруге, которая «срет фиалками» — на самом деле прообраз мечты человечества о возможности «действия, не создающего кармы». Или, по-простому, «чтобы у нас все было и нам ничего за это не было».

Однако, пока человек жив, он не может не срать — и, соответственно, пока он действует, у любого его действия всегда будет как прямой, так и косвенный эффект. Его можно минимизировать, но полностью исключить в принципе невозможно. Гораздо хуже, когда приходится действовать, не считаясь с последствиями. Известная (хоть, говорят, и апокрифическая) фраза Сталина про то, что «много мусора нанесут на мою могилу», содержит важное умолчание: этот «мусор» возник не сам по себе, а как прямой результат того, что делал при жизни он сам и олицетворяемая им система. Продолжение фразы — «но ветер истории его развеет» — заставляет усомниться в прозорливости вождя: когда мусора много, он тяжелый и гниет, с постепенным переходом гниения в горение (как это можно наблюдать на многочисленных подмосковных свалках) — и тогда ветер лишь разносит повсюду дым и вонь.

Сталин жив до сих пор — хотя бы потому, что любое упоминание его имени до сих пор погружает людей в яростный спор, и почти во всяком сообществе найдутся его сторонники и противники. В отличие, замечу, от мирно усопшего дедушки Лукича, который, разложившись в своем Мавзолее «на плесень и на липовый мед»©Е.Летов, стоит себе памятником на всякой б.советской площади, и родители мирно водят мимо него детей, как будто это и вправду какой-то сам собой выросший курехинский гриб. И, в случае Сталина, дело как раз в том, что shit не просто однажды happened, а превратилось с тех пор в некий постоянно длящийся happening. Хотя бы в том смысле, в котором созданная Сталиным советская индустриальная цивилизация до сих пор исправно снабжает российскую почву, воду и воздух доброй половиной элементов таблицы Менделеева. Но она же — до сих пор — производит станки, ракеты и киловатты, и нет никакого способа отказаться от этого наследства, не перестав существовать во всех смыслах, и как страна, и как люди.

Но, хотим мы того или нет, настали времена разгребать дерьмо.

То “русское”, к которому мы поневоле обращаемся начиная с того момента, когда из-под обломков СССР после 75-летнего небытия вдруг снова выплыла страна Россия — почти целиком относится к уже почти век мертвому миру русской деревни; отсюда и ощущение фальши при виде очередной “хохломы” у Bosco, Симачева или даже на отечественном гербе: какой, к черту, двуглавый орел, когда и одноглавого-то никто сроду не видел. Россия век назад — это почти полностью деревенская, крестьянская страна с более чем 90% негородского населения — в то время как сейчас, наоборот, у нас почти 75% живут в городах. Город — это мир бетона, асфальта, кирпича, стекла и высотных зданий; тогда как “русский стиль” все время получается эдаким бесконечным “суздалем” — где редко стоящие деревянные одноэтажки с возвышающимися иногда над ними маковками белокаменных церквей. Но дело  не только в этом: зафиксированный в русском языке уклад — это уклад крестьянский; тем забавнее звучат переносы в современность, вроде формул “ест чужой хлеб” или “в семье не без урода” (в большой, многодетной — да! но в городской, где один ребенок?)

Полный текст

Решение это сколь рискованное (куча серьезных пацанов попало на деньги), сколь в целом правильное, столь и, увы, запоздалое — так можно в лучшем случае остановить катастрофу нынешней «трущобной» застройки 3о-километрового пояса вокруг МКАД, но не повернуть процесс. К той задаче, которую он сам же и продекларировал — «московское качество жизни в Подмосковье» — это пока что не приближает.

Как, собственно, это вообще возможно — если возможно?

Нужно отдавать себе отчет: 30-километровый пояс вокруг МКАД, с социоэкономической точки зрения — это вынесенный наружу спальный район Москвы. И в ближайшие 10-15 лет это будет оставаться так, точка. Критерий предельно простой: процент людей, ежедневно ездящих на работу оттуда в Москву и обратно из Москвы: в этом поясе он колеблется от 30 до 65% всех занятых.

Сама эта ситуация создает сразу несколько системных проблем, главная из которых — деньги: люди платят налоги по месту работы, а не по месту жительства. В первую очередь речь идет об НДФЛ, являющемся одним из двух основных источников наполнения муниципальных бюджетов. Это означает, что жители Химок и Балашихи платят за обустройство дворов, сбор мусора и зеленые насаждения в Тушино и Зюзино, а в том месте, где они живут, за них это все оплачивает Пушкин, которого уже давным-давно убил Дантес.

Вторая проблема — транспортные коридоры: односторонний поток утром в Москву и вечером из Москвы, в условиях фатальной неразвитости общественного транспорта при увеличивающейся доле частного, полностью закупоривает в часы пик въезды и выезды из Москвы, увеличивая среднее время доезда и ухудшая условия транзита пассажиропотока, а также обрекает дворы подмосковных многоэтажек на превращение в одну большую автопарковку без конца и края — прощай дворы, проезды, детские площадки, парки и т.п. И в данном случае речь идет о повседневной жизни более чем половины населения МО.

Какие могут быть способы расшивки этих узлов? Я вижу три линии.

1. Изменение логики застройки территории.

На данный момент основным типом вводимого строй нового жилья в Подмосковье является квартира в многоэтажном многоквартирном доме. По объемам баланс примерно таков: ежегодно вводятся в строй порядка 5 млн кв.м. в многоэтажках и 1,5 млн кв.м. во всех остальных типах жилья. Если бы так было в советское время при 6 автомобилях на 100 человек, это было бы еще полбеды. Но сейчас, когда норма — 1-2 автомобиля на семью, плотность заселения выше 400 человек на гектар оборачивается инфраструктурной катастрофой: даже 200 автомобилей — это уже 3000 квадратных метров асфальтированной площади только под парковку. Строительство многоэтажных паркингов — тоже не решение: в часы пик один выезд с такого паркинга будет занимать 20-30 минут.

При этом важно понимать: полностью остановить жилую застройку в Подмосковье в ближайшие годы — это тоже утопия; как минимум потому, что от 15 до 40 (!) процентов подмосковного жилого фонда, по разным оценкам, относятся к категории ветхого и аварийного жилья.

Выход один — смещать баланс в сторону малоэтажного строительства, с плотностью заселения 200-250 человек на гектар, постепенно разуплотняя гиперурбанизированные «узлы». Но малоэтажная — не значит индивидуальное домостроение: коттеджный или дачный поселок — это не город и не городское качество жизни: слишком высоки оказываются издержки на поддержание базовой инфраструктуры жизни, в первую очередь социальной. Необходимы проекты плотной 3-4 этажной застройки с одновременным насыщением этой территории социальными объектами, находящимися в шаговой доступности: в первую очередь детсады, школы, поликлиники, а также магазины товаров повседневного спроса и рекреационные зоны.

При формировании инвестконтрактов на застройку именно таким проектам должен отдаваться приоритет, в т.ч. на уровне прописывания в генпланах городов. Надо понимать: земли под такое строительство в этом поясе еще более чем достаточно — процент жилой застройки здесь до сих пор в разы меньше среднеевропейского. Другое дело, что в основном она, во-первых, все еще находится в категории земель сельхозназначения, а во-вторых, уже кем-то выкуплена в расчете на перевод категории и последующую продажу под очередной мегапроект панельных трущоб со сверхприбылями за счет максимального выхода метража.

Малоэтажка — это не сверхприбыли. Это рентабельность на уровне 10-15%, вполне позорная для наших строительных монстров — зато более чем пристойная по мировым меркам. Тем, кто привык посылать в жопу без миллиарда, пора закатать губы.

2. Смена транспортной парадигмы.

Минимум один автомобиль на семью — это одно из тех завоеваний постсоветского периода, от которого люди не откажутся уже ни за что и никогда. Особенно если их выбором места жизни становится ближнее Подмосковье.

Но это не значит, что ставка на развитие общественного транспорта в этом поясе неправильна. Просто нужно различать автовладение и автопользование. Одно дело, когда люди пользуются автомобилем для поездок в магазин, на дачу, в поликлинику или в отпуск — так будет в любом случае. И совсем другое — когда речь идет об ежедневных поездках [в Москву] на работу и обратно: вот тут уже возможны варианты. Особенно если удается максимизировать преимущества правильно устроенного общественного транспорта — гарантированное время доезда, низкая цена и абонемент, пешая доступность до остановок ОТ; и минимизировать недостатки — переполненность в часы пик, дискомфорт и другие трудности.

Если удается добиться того, чтобы хотя бы треть из ездящих из Подмосковья на работу в Москву на своих авто пересели в общественный транспорт, это не только снизило бы нагрузку на дорожную сеть самой Москвы примерно на 20% (что критично), но, главное, и разгрузило бы ее наиболее узкие места — въезды и выезды в часы пик.

Строить полноценное метро для этого — долго, дорого и опасно с точки зрения нагрузки на сам московский метрополитен (см.происходящее сейчас с западной частью Арбатско-Покровской линии после ввода в строй станций Строгино и Митино). Плюс, как минимум, это не решает задачи пешей доступности до станций в большинстве густонаселенных районов Подмосковья. Здесь необходимо другое решение — наподобие западноевропейской системы LRT — наземный гибрид метро и трамвая, достаточно емкий по пассажиропотоку, обособленный от автодорог общего пользования и при этом не требующий дорогостоящих подземных решений. А, кроме того, остановками LRT в силу меньшей дистанции можно покрыть куда большую территорию и за куда меньший срок.

3. Изменение подхода к зонированию территории

Нельзя повторять ту ошибку, которую сейчас делает московский Дептранс, пытаясь решать транспортную проблему саму по себе отдельно, в отрыве от общей логики функционирования города. Надо осознать: транспортная проблема всегда и везде является порождением неадекватной логики размещения зон жилой и нежилой застройки, а также ригидности рынка недвижимости. Иначе говоря, задачей городских властей является не столько увеличение пропускной способности транспортной системы, сколько ее оптимизация с максимально возможным уменьшением транспортного плеча для пользователей.

В переводе на общедоступный. Чем ближе человек живет к месту работы, тем меньше пространства и времени поглощает путь туда и обратно. И, следовательно, решать транспортную проблему можно двумя путями: либо развивать собственно транспортную систему, либо переселить человека поближе к работе (или, как вариант, работу к человеку).

Изучая в свое время московский рынок труда (в годы работы руководителем проекта rabota.ru), я заметил характерную закономерность. Если в премиум-секторе (верхние 20% по уровню оплаты) основным критерием выбора у соискателей является преимущественно размер ЗП и бонусов, то в среднем и особенно в нижнем (до 30% — неквалифицированные рабочие, продавцы, охранники, низший персонал госсектора и др.) таковым оказывается именно расположение места работы. Иначе говоря, продавщица, живущая в Выхино и выбирающая между предложением в 22 тыс.руб.в месяц у себя в районе и в 25 тыс.руб. в Братеево, предпочтет первое даже несмотря на потерю в деньгах.

Надо ли говорить, что доля работающих именно в таком секторе среди жителей ближнего Подмосковья ощутимо (в десятках процентов) выше, чем собственно в Москве.

В пределе именно здесь — самый перспективный путь к долгосрочной «расшивке» транспортной проблемы ближнего Подмосковья. Необходимо постепенно выносить из Москвы рабочие места для этих людей, увеличивая их емкость по месту проживания, а также максимально облегчить для них процесс смены жилья по принципу «поближе к работе».

Я уже не говорю, что, кроме транспортной, это еще и решение налоговой проблемы.

Как именно создать порядка 2 миллионов рабочих мест в этой зоне за ближайшие 5-10 лет — вопрос пока открытый. Не менее трудной представляется проблема увеличения мобильности на рынке недвижимости эконом-класса, со всеми его засадами от массовой ипотеки (означающей при случае необходимость «продавать с обременениями») до общей неразвитости вторичного рынка жилья и рынка дешевой аренды. Я уверен, что здесь есть широкое поле взаимодействия между властью и крупными работодателями, которым не менее, чем городу, выгодно «подтягивать» места проживания своих сотрудников поближе к своим предприятиям.

Да, в такой постановке это пока невыгодно Москве как субъекту федерации — если из нее начнут «утекать» рабочие места, налоги и т.п. Но компенсацией за это могут стать высвобождающиеся площади внутри МКАД, занятые сегодня промышленной и коммерческой недвижимостью, часто (особенно это касается промзон) создающих гигантскую инфраструктурную, транспортную и экологическую нагрузку на задыхающийся мегаполис. Выгода Москвы — в росте капитализации городской недвижимости за счет выноса на периферию промпредприятий, часто расположенных вплотную к районам массовой жилой застройки, с соответствующими последствиями и для качества жизни в городе, и для стоимости жилья. Я уж не говорю, что освобождающиеся территории совсем необязательно застраивать чем бы то ни было — для города куда правильнее было бы отвести их под парки и рекреационные зоны, тем самым сделав вновь Москву тем зеленым городом, которым она была когда-то и перестала быть в 70-80 гг. прошлого века.

Три этих направления — реконструкция и оздоровление городской среды малоэтажной застройкой, развитие систем общественного транспорта и инвестпрограмма на создание пула рабочих мест для жителей Подмосковья в Подмосковье же — на мой взгляд, наиболее реалистичные идеи на ближайшие 5-10 лет, как минимум, для оздоровления больного сердца родины. Коим сегодня является единственный на ее территории полноценный мегаполис, он же по совместительству и столица.

И здесь надо понимать: такая программа возможна при одном-единственном политическом условии: не просто «сотрудничества» или «взаимопонимания» московских и подмосковных властей (что не исключает, разумеется, здоровой конкуренции по параметрам качества жизни и капитализации территорий), но и наличия механизмов выработки общей для обоих «субъектов федерации» стратегии пространственного развития.

Альтернатива, впрочем, тоже легко представима. Инерционный сценарий выглядит так. Жилье в подмосковных высотных муравейниках, после спада ажиотажного спроса, постепенно начнет дешеветь по мере осознания его нынешними покупателями, куда именно их угораздило поселиться. В результате оттуда постепенно вымываться представители среднего и нижнего среднего класса, которые еще вчера вложили кровные в эти высотки, а теперь будут сбегать, чтобы не потерять вложения. Освободившиеся площади по все более низкой цене будут осваиваться легионами «трудовых мигрантов» из стран ближнего и дальнего зарубежья; постепенно тут и там будут возникать замкнутые этнокриминальные анклавы, с которыми, как это было с т.н. «социальным жильем» во Франции, Швеции, США и даже Гонконге, останется «единственный выход — взорвать». И будут взрывать — что, пожалуй, еще более усугубит ситуацию.

Пока, если ничего не делать, все скорее к этому идет.

Замечание про метеорит как символ премьер привычно отлил в гранит: верховная власть в России по своему стилю действий — это челябинское небесное тело. Появляется в виде яркой вспышки наверху, стремительно рассекает небосвод, хлопок, удар, битое стекло, завывание сигнализаций, мгновенный ужас растерянных обывателей — «...по ходу нас е...шат...», какое-то количество случайно пострадавших и... ничего. Все возвращается на круги своя; все живут как жили. Недоуменный вопрос «что это было?» остается без ответа, но по мере остывания эмоций теряет актуальность и вылетает из головы. И так до следующей вспышки.

Я — один из немногих маньяков-астрономов, которые вместо того, чтобы отделаться от очередного метеоритного дождя дежурным залпом ненормативной лексики, предпочитают наблюдать его в подзорную трубу и высчитывать траектории. Тезисы премьерского спича про обязательный пятипроцентный рост, ради которого надо «вкалывать», а во главе угла в процессе «вкалывания» должны стоять все те же известные нам «четыре И» и еще какой-то «человек», сподвигли меня как-то систематизировать позиции по вопросу quo vadimus. Итак.

Целеполагание от темпов роста — ошибка. Его первоисточник — представление о современном мире как арене непрерывной экономической конкуренции между государствами, в пределе — из сознания времен «холодной войны». Во-первых, благосостояние государства и его жителей отнюдь не прямо связано с показателями объема ВВП на душу населения: ВВП может расти, а качество жизни при этом падать. Во-вторых, нет объективной необходимости участвовать в этих тараканьих бегах только ради того, чтобы занять строчку в рейтинге повыше. В-третьих, государства сегодня конкурируют не так, как в эпоху противостояния систем: битва Apple c Samsung — отнюдь не битва США с Южной Кореей, это соперничество двух мировых корпораций, для которых государства как таковые — это промплощадки, рынки сбыта и т.д.

Говоря о сегодняшней России, это ошибка вдвойне, так как практически все проблемы, которые мы имеем сегодня, являются так или иначе последствиями роста предыдущих лет. И по-хорошему вместо того, чтобы форсировать рост, нам сегодня надо было бы сосредоточиться на работу с этими последствиями.

Во-первых — опережающий рост имущественного неравенства. Темпы роста социального расслоения в сегодняшней России значительно опережают темпы роста экономики как таковой. Система перераспределения благ под названием «социальное государство» очевидным образом не справляется с задачей перераспределения, порождая лишь новые армии бюрократии, с одной стороны, и новые группы живущих на велфере, с другой.

В особенности прискорбно, что это делает бессмысленным призыв «вкалывать»: труд как таковой и без того сегодня стоит дешево, но в условиях глобализации даже сегодняшние российские расценки по мировым меркам и в пересчете на производительность труда оказываются завышенными — а значит, будут еще снижаться. Гораздо больше ценится титул собственности — обладание надежными прибыльными активами, либо хотя бы «ликвидностью» (второе, впрочем, хуже, т.к. деньги в мире дешевеют, так что «выйти в кэш» значит проиграть). При этом в оценке стоимости активов ожидаемая прибыль от них окончательно стала фактором номер один: неважно, сколько у тебя чего на балансе, важно, сколько прибылей или убытков все это добро способно принести владельцу. Однако правительство устами Медведева и Дворковича объявляет новую приватизацию: они понимают, зачем «выходить в кэш»?

Во-вторых, коррупция. Думаю, понятно, что она такой же точно механизм перераспределения благ, как и социальное государство. Только если социальное государство перераспределяет блага от обеспеченных к нуждающимся, то коррупция — от создающих доход (что совсем не одно и то же с «создающими блага») к контролирующим. При этом ее фундамент прочен и неколебим: это ЧСВ (чувство собственного величия) служителей Государства, которые всего лишь приводят свой имущественный статус в соответствие с предполагаемым ими социальным. Иными словами, коррупция — оборотная сторона «государственничества».

Из этого, по идее, должен был бы вытекать либеральный тезис об «уменьшении государства», но объем висящих на нем обременений — то самое «социальное государство» — делает этот подход утопическим. И, более того, в наших российских условиях это утопия вредная: не просто «выплеснут с водой ребенка», а воду сольют в чью-то личную канистру и выплескивать будут одних только ребенков. Пока не научимся иначе — нечего и приступать.

В-третьих, инновации. Уже сейчас, после многолетних экспериментов, понятно, что ставка на некий «инновационный сектор», который-де и даст дельту роста — ошибка. Во-первых, основную прибыль с любых инноваций снимают не те, кто их создают, а те, кто контролирует мультипликатор; а значит, у нас можно сколько угодно изобретать (и даже, если заморочиться, производить — хотя в Китае легче), но продавать произведенное будет все равно транснациональный «дядя», на которого весь этот «сектор» и будет работать. Может быть, напряжемся и сделаем своего «дядю» сами. Но «дядя» выращивается вовсе не в торговле инновационной нанофигней: как правило, транснациональные компании вырастают в борьбе за перераспределение уже имеющихся ниш спроса и рынков. Единственная сфера, в которой это с грехом пополам получалось в путинские времена — таки сырьевая.

Плюс к тому, ставка на инновации требует политики в сфере образования прямо противоположной, чем та, которую проводит Минобр при Фурсенко и Ливанове, но это отдельный большой разговор.

В-четвертых, инвестиции. Ошибкой является ставка на создание новых рабочих мест в результате прихода внешних инвесторов. Скорее, будет чуть ли не наоборот. Инвесторы — как они это делают сейчас, и уж точно в горизонте ближайших пяти лет — будут переносить сюда главным образом те производства, которые ориентированы на сбыт на российском же внутреннем рынке. То есть некритические элементы глобальных производственных цепочек, не требующие большого количества занятых — см. как это происходит в автопроме. При этом их продукция будет продолжать вытеснять с рынка оставшиеся еще российские аналоги (условный ВАЗ), у которых вся цепочка целиком в России. Оставляя без работы тех, кто трудится на таких предприятиях — с постыдно низкой, по многолетнему утверждению Минэка, производительностью труда. С учетом этой поправки на одно рабочее место, создаваемое иностранным инвестором, будет приходиться три-четыре новых безработных. Возможно, в логике «борьбы за производительность труда» это и нормально, но в этом, по крайней мере, надо отдавать себе отчет.

Повторяю: все это не про то, что «будет». Все это про то, что мы уже имеем в результате продолжения все той же политики «борьбы за рост». Можно и дальше продолжать — и про институты, и про остальное — но это будет повторением того, что уже многие сказали до меня. Суть не в этом.

Надо уходить из этой гонки роста. И расставлять приоритеты иначе.

Во-первых, с неравенством. Если собственность ценится дороже, чем труд — значит, ключ к проблеме неравенства в вопросе собственности. Фиаско ваучерно-залоговой приватизации похоронило планы создания массового собственника, но тема-то никуда не делась. «Пренебречь, вальсируем» тут не проходит. Национализация, пусть даже и состоявшаяся у нас частичная — всего лишь смешение слоя олигархов и чиновников до степени неразличимости; с собственностью при этом не происходит ничего.

Во-вторых, с госаппаратом. Как минимум, в ситуации, когда 10% чиновников занимаются доходами, а 90% расходами, государство по определению становится египетской коровой: этот баланс надо так или иначе сдвигать. Такой сдвиг не может ограничиваться перераспределением обязанностей, но требует также масштабной (и недешевой) переподготовки и переобучения людей.

В-третьих, с финансами. Когда Минфин из года в год противостоит любым повышениям зарплат бюджетникам (наиболее сильный из государственных перераспределительных рычагов), основным аргументом оказывается инфляция, и в этом есть своя правда. Но только часть правды. Проблема в том, что, получив дополнительные пятьсот или тысячу рублей, человек вприпрыжку понесет их в магазин — у него план покупок на две жизни вперед; и через такт эти деньги опять окажутся у «top 1%», а у государства — дыра в бюджете и проблемы с инфляцией (неизбежные при резком росте платежеспособного спроса без роста в сопоставимых масштабах предложения). Проблема в том, что наше общество стало обществом наркоманов потребления, и медиа изо всех сил разгоняют addiction. Наркоманы часто залезают в долги — мы подсели на потребительский кредит. Но ограничивать потребление и потребкредит сейчас, стимулируя перераспределение бюджетов домохозяйств в сторону накоплений и «длинных денег» — значит на нынешнем этапе тормозить рост.

В-четвертых, с пресловутой «инфраструктурой». В последние годы параллельно шло два процесса: экономика росла, а качество жизни в местах проживания большинства граждан падало. Города вставали в пробки, подвергались «уплотняющей застройке», коммунальные сети деградировали, зеленые зоны вокруг городов уменьшались за счет дачного расползания, среднее образование и поликлиническая сеть сокращались и теряли кадры. Вообще количество мест в стране, где качество жизни соответствует стандартному запросу, неуклонно уменьшалось — вслед за этим уменьшалось население периферии и увеличивалось у столиц и крупных городов; опять же с падением качества жизни в последних из-за неконтролируемого «уплотнения». Те «вложения в инфраструктуру», которые были на предыдущем этапе, начиная с эры нацпроектов, только усугубляли проблему — например, «школьные автобусы» вместе с сокращением школ привели к проседанию территорий и появлению очередной «гири» на балансе муниципалитетов (то же с ФОКами, бассейнами и т.п.). Идти дальше этим путем — тупик. Как и вкладываться в инфраструктуру для промпроизводства (в расчете на приход мифических инвесторов) в местах, где никто не хочет жить.

В-пятых, с образованием и наукой. Не буду раскрывать этот пункт, о нем отдельно.

В-шестых, с управлением госактивами. Сама тема их приватизации — результат понимания, что управляются государством они плохо, и вообще не должно быть так много государства в экономике. Вопрос «а государство — это кто?» в случае каждого конкретного госпакета вызывает нередко нервический смешок — «знаем этих людей». Но продажа за бесценок того, что принадлежит государству — это ограбление налогоплательщиков. А продавать сейчас активы, которые могли бы через пару лет стоить много дороже только в результате простой управленческой санации (знаю это из практики на примере одного госпредприятия, принадлежащего, кстати, Минфину) — это именно оно и есть. И сейчас не 94-й, когда управлять было некому: сейчас достаточно возможностей нанимать управленцев любого уровня, и качество их работы не будет зависеть от государственного или частного статуса собственника. Но это, так или иначе, тоже затраты, в т.ч. времени и усилий.

В-седьмых, с кадрами. Вопреки всем заклинаниям про «важность человека», сейчас успешны и во власти, и в бизнесе только чьи-то родственники-друзья-знакомые. И, помимо всего прочего, это верный признак отсутствия системы кадровой работы, имеющей хоть какие-то объективные критерии качества кадров. Это не только обучение, но и в первую очередь практика, понятные схемы роста функционеров внутри той же бюрократии — как управленцев, специалистов, контролеров и т.д. Но и она требует затрат.

Если всеми этими вещами заниматься всерьез, на пятипроцентный рост в ближайшие пять лет можно не надеяться. Все они так или иначе означают его торможение.

Но Медведев и не будет. Ему же, отправленному на «стажировку вниз», еще расти и расти.

Интересно, как растут метеориты?

Поводом послужили две вещи. Во-первых, наши текущие обсуждения на философском клубе New Cave, где мы по-новому поставили вопрос о Правде и Тайне. Во-вторых, как ни странно, юбилей Сталинградской битвы: смотря на него, я вдруг подумал: интересно, а если б Сталин в каком-нибудь 42-м принялся публиковать в газете «Правда» документы типа «Стратегия победы над фашизмом до 1945 года» и устраивать его «экспертное обсуждение»? Так получилось, что как раз сейчас я читаю малявинский перевод «Военного Канона» Цзе Сюаня, в котором едва ли не с первых строк утверждается, что наиболее охраняемым секретом у себя и наиболее ценной информацией, которую нужно заполучить у противника любыми способами, является именно что стратегия.

Собственно, это к тому, что
Как только стратегия становится публичной, она перестает быть стратегией.

А это значит, что все бесчисленные документы муниципального, регионального и федерального уровня, гордо именуемые «Стратегия социально-экономического развития до ... года» стратегиями на самом деле не являются. И не потому, что они негодные — даже если б они были качественными, сама их публичность обнуляет их практическую пользу.

Восстановим логику. Само то, что понятие «стратегия» применяется в нашем сегодняшнем управленческом языке для обозначения сводного плана действий, является результатом определенного способа мышления, если угодно, доктрины. Согласно ей, экономическая конкуренция между государствами является в наше время чем-то вроде субститута войны. Или, как любили у нас выражаться, «конкурентоспособность — это синоним обороноспособности». Понятно, что доктрина эта тоже довольно архаичная, откуда-то из второй половины ХIX века, из книжек Ференца Листа, столь рекламировавшихся тогда Фадеевым и экспертовцами. Сейчас, в эпоху транснациональных компаний, государства уже даже не основной субъект экономической конкуренции — а скорее «площадки» для нее, иначе говоря, не «футбольные команды», а «владельцы стадионов». Но даже если ей следовать, встает ряд вопросов именно по поводу публичного статуса планов и намерений.

Корень проблемы — в самой модели демократии, где во первых строках утверждается, что верховным сувереном является «народ», а значит, опосредованно, каждый гражданин. И, следовательно, этот самый гражданин вправе быть полноценным участником процесса выработки и обсуждения планов, каковой и становится содержанием «демократического процесса», в особенности в межвыборный период, когда идеи еще не присвоены основными политическими силами. Но реализация такой модели на практике — утопия: мы живем в доме с прозрачными стеклами, и «любой рядовой гражданин» вовсе не есть сознательный носитель этого самого «суверенитета», в том смысле, что его личные «стратегии» отнюдь не тождественны общестрановым. В реальности власти все равно есть некое управляющее ядро, внутри которого только и существует — и реализуется — собственно «стратегия», выработка которой происходит в весьма узком доверенном кругу; но это как бы секрет, хотя и секрет Полишинеля. А значит, есть две «стратегии»: одна — на публику, а другая — «на самом деле».

Причем в российском варианте, как показывает опыт, эта вторая существует в лучшем случае в голове первого лица, никогда не приобретая никакой текстовой формы. И она куда более «реактивна», проста и контекстно-зависима, чем все эти многотомные талмуды пера отечественных пандитов. Отдельные ее элементы, разумеется, обсуждаются с узким кругом доверенных людей, однако в целом это сугубо «персональное» представление монопольного «стратега».

А все остальное — пропаганда. Даже тогда, когда она имеет вид конкретных цифр и «отраслевых приоритетов», по поводу которых означенные «пандиты» до посинения ломают копья. Ложные цели; что-то вроде тепловых ловушек, отстреливаемых боевым вертолетом при бреющем над «зеленкой».

И не то чтобы сказанное было чем-то новым, просто важно зафиксировать позиции. Ну и попутно признать, что «башня» тогда, таки да, была по-своему права.

Недавно я попытался проанализировать ситуацию с региональными долгами по итогам прошлого года и ткнулся поначалу в профильные ведомства. Исходя из гипотезы, что ну наверняка, особенно после известной путинской взбучки прошлого года, там ход выполнения президентских поручений отслеживают, в т.ч. и с этой стороны. Оказалось, что ни в Минэке, ни даже в Минфине полноценной информацией по этой ситуации не владеет вообще никто. Ее просто не собирают! Дословная цитата одного из начальников отделов: «у нас тут все великие методологи и знают как надо, а реальностью мало интересуются».

В четверг в Кремле самые великие из этих методологов спорили о том, чем должно заниматься правительство в течение ближайших пяти лет. Сначала главный — по должности — правительственный методолог Д.А.Медведев сообщил, что по его представлениям задача в том, чтобы обеспечить рост экономики на 5% в год. А дальше методологи из Минэка и Минфина в очередной раз опубличили свой бесконечный, уже более чем десятилетний спор о том, как именно этого добиться.

Стороннему наблюдателю происходящее может показаться спором шизофреника с параноиком в сумасшедшем доме. Взятые с потолка цифры и столь же обоснованные гипотезы и подходы. Вот логика министра экономики Белоусова: главное препятствие росту — это низкая производительность труда; основной способ ее повышать — привлекать инвестиции; чтобы привлекать инвестиции, надо вкладываться самим в разного рода «проекты развития», дабы улучшить «климат».

На первый взгляд все это выглядит кромешным идиотизмом.

Так называемая «низкая производительность труда» — это цифра, возникающая у них, грубо говоря, при пересчете количества работающих на количество производимой ими продукции. Работающих оказывается много, а продукции — мало. «Наверное, это потому, что у нас отсталые технологии» — говорят они; отсюда вся эта телега про «модернизацию». Но на самом деле эта цифра имеет социальную, а не технологическую природу. Возьмем, к примеру, Брянскую область, о которой я недавно писал в связи с выборами: средняя зарплата — одна из самых низких по стране, но при этом безработица — всего 1,5% (по торжественному заявлению губернатора Денина). Что это значит? Это значит, что практически все жители области «устроены на работу», где «получают зарплату» — которая, по сути, есть замаскированный вэлфер, в его русском изводе: «начальство делает вид, что платит — люди делают вид, что работают». Эта ситуация является результатом многолетней целенаправленной политики создания большого количества низкооплачиваемых рабочих мест, идущая корнями еще из советского принципа «права на труд». Появившийся в одной из путинских предвыборных статей ориентир на создание 25 миллионов рабочих мест — апофеоз этого подхода. И реализовываться он будет тоже известно как: эти 25 миллионов порежут на 83 региона пропорционально численности населения, поставят задачу губернаторам, те наплодят, как умеют, к отчетному моменту дешевых «вакансий» либо прямо в бюджетной сфере и подведомственных ГУПах и МУПах, либо нагнут действующий в регионах бизнес на соответствующий объем вроде как «рабочих мест». А потом Белоусов или кто-то еще, посчитав результат по формуле, опять скажут, что у нас «низкая производительность труда».

Если по-простому: работа, которую 1 человек мог бы делать за 10 рублей, у нас делают 10 человек за 1 рубль на брата. В основном не потому, что технологии пещерные, а потому, что люди должны быть пристроены. На ВАЗе и около работает чуть не с полмиллиона человек: в современном мире уже не осталось автопроизводств с такой численностью занятых в одном промкомплексе; даже в Китае. Но технологическая модернизация по современному стандарту для этих людей будет означать одно: из пяти четверых выкинут на улицу, а оставшегося пятого превратят в китайца как по требованиям к труду, так и по уровню оплаты. Разумеется, никто у нас на такое не решится.

С производительностью разобрались; теперь с инвестициями. Никто не заметил, как мягко и незаметно произошла подмена тезиса про то, зачем они, собственно, нужны. В 90-е, когда в стране не было денег, а госбюджет был по уши в долгах, «инвестора» звали главным образом как источник денег. Сейчас тот же Белоусов имеет в виду совсем другое: инвесторы нужны ради современных технологий, которые и позволят добиться чаемого увеличения «производительности труда» до уровня «мировых стандартов». На самом деле этого не будет — и не только по тем социальным причинам, которые я описал выше. Один мой хороший знакомый, владелец крупной производственно-торговой компании, несколько лет вел нудные переговоры с итальянцами, обладавшими самой на тот момент передовой технологией в его сфере (парфюмерно-косметическое производство). Топовую технологию итальянцы ему так и не продали, хотя с готовностью сбагривали устаревавшие у них технологические линии. В итоге ему пришлось совместно с корейскими (!) станкостроителями разрабатывать такую технологию самому; сейчас его производство работает на станках, произведенных в Корее по его заказу, со сформулированными им под свои задачи технологические требования. По основным параметрам эта линия превосходит ту, которую он хотел — и так и не смог — купить у итальянцев. Хотя, конечно, будь он не русским, а китайцем, он просто украл бы у итальянцев их решения и не тратил бы столько лет и денег на все эти сложности.

Иными словами, единственное, что привезут сюда «инвесторы» из технологий — это второсортные, устаревшие линии, пригодные для организации производств, рассчитанных сугубо на внутрироссийский рынок сбыта. В соответствии с современным колониальным стандартом. Решить этим путем задачу «расти быстрее остального мира» — розовая благоглупость.

Наконец, третье звено белоусовской логической цепочки: «проекты развития», призванные «улучшить климат». Не знаю как кому, а мне все эти многолетние танцы вокруг «формирования благоприятного инвестиционного климата» кажутся эдакими шаманскими камланиями по призыванию дождя. Вдобавок на поля, которые забыли засеять, исходя из надежды, что урожай там вырастет сам собой, главное — был бы дождь. Если без метафор, простой здравый смысл подсказывает, что инвестиционная политика — не более чем продолжение промышленной политики: когда ты понимаешь, какие отрасли и зачем ты развиваешь, исходя из этого формируешь уже и инвестпрограммы под готовый набор проектов (характерно, кстати, молчание Минпрома в этом кремлевском «споре методологов»). Собираешь предпринимателей, привлекаешь ресурсы, обеспечиваешь пресловутую «инфраструктуру» (логистическую, энергетическую, коммуникационную и т.п.) Даже процесс «привлечения инвестиций» в нынешнем мире устроен иначе: у тех же китайцев, бразильцев, индусов и т.д. основные усилия сосредоточены не на климатических манипуляциях, а на прямой работе с инвесторами — этим занимаются структуры, называемые «агентствами по привлечению инвестиций» (IPA — Investment Promotion Agency) — такие в мире сейчас есть даже у продвинутых муниципалитетов. Но у России как государства такого нет даже в проекте, и не предвидится. Климат важнее: можно написать еще один-другой-третий закон, принять его через ручную Госдуму, и отчитаться по начальству о комплексе проведенных мероприятий.

Но все, что говорил Белоусов, еще цветочки по сравнению с тем, что ответили ему Игнатьев (ЦБ) и Силуанов (Минфин).

Их логика такая: вкладываться государству не надо вообще ни во что. Есть у страны деньги — самое разумное, что можно с ними сделать — это отправить их в «мировые финансовые институты» под надежный процент. Это даст намного более ценные, с такой точки зрения, факторы «благоприятного климата», чем всякая разная «транспортная инфраструктура»: низкая инфляция, стабильный рубль, дешевый кредит и т.п.; т.е. в конечном счете та же инфраструктура, но только финансовая. И все! А дальше — надо инвестору построить, скажем, дорогу или электростанцию — он возьмет кредит и сам все построит; надо людей нанять-обучить — он опять же возьмет кредит и сделает все сам в лучшем виде. А государству всем этим «развитием» и и «инфраструктурой» заниматься в принципе незачем: все равно всё украдут еще на этапе тендера; да и вообще чем меньше госучастия в реальной экономике, тем лучше.

Казалось бы: раз стоит задача уменьшить присутствие государства в экономике — так, может, лучше и проще снизить налоги? Но такой ход мысли для «минфиновских либералов» — страшная и богопротивная арианская ересь. В итоге наше государство спокойно позволяет себе давать неслабые налоговые льготы «внешним инвесторам», но с отечественных предпринимателей будет по-прежнему продолжать драть три шкуры во имя бюджетной стабильности. Это, собственно, и есть колониализм «по факту».

Сращивание Минфина и ЦБ в одно идеологическое (да во многом и управленческое) целое дает еще один удивительный эффект: сама логика формирования государственного бюджета оказывается подчинена задаче корректировки «основных макроэкономических показателей». Из этой логики можно очень даже запросто не дать денег на запланированное (и уже осуществляемое) строительство какой-нибудь дороги, куда уже вбуханы миллиарды, просто потому, что задача удержать параметры курса и кредитных ставок приоритетнее. Стройка остановится — да и хрен с ней; это проблема тех, кто строит; зато инфляция осталась «в рамках»: а это уже «отчетный момент» непосредственно самого Минфина. Поездив по стране, я в куче мест навидался такого вот державного «недостроя»: в каком-нибудь нищем Орле несколько лет вот так стоит фундаментальная библиотека местного университета, уже обошедшаяся федеральному бюджету в миллиард рублей, в состоянии 80% готовности, и требующая еще трехсот миллионов на окончание работ и запуск; потихоньку начинает разваливаться и растаскиваться на кирпичи. Я вполне допускаю, что украли на этой стройке более чем немало; но это не отменяет необходимости хотя бы что-нибудь теперь с ней делать — иначе потеряно будет не только то, что украдено с того миллиарда — потерян будет весь тот миллиард целиком.

То, что целым рядом министерств у нас управляют такие вот счетоводы, занимающиеся «бюджетной оптимизацией» вместо своей непосредственной, «профильной» задачи, уже привело к целому ряду эпикфейлов — наиболее громкий из них, пожалуй, сердюковский. Мораль из истории с Сердюковым в общем-то проста: армия, как ни странно, существует не для того, чтобы экономить бюджетные средства, а для того, чтобы обеспечивать обороноспособность страны. Пытаясь подменить задачи обороны задачами экономии, ты, что характерно, не получаешь не только обороны, но, опять-таки, и экономии. А получаешь почему-то исключительно растраты и воровство. Все то же самое, что про Минобороны, можно было бы сказать и про голиковский Минздрав, и не только про него.

Кстати, под стоны о коррупции надо сказать одну важную вещь: недофинансированные проекты — одна из худших ее разновидностей. Когда на проект, который стоит 100 миллионов, дают 80 и невовремя — это хуже, чем если бы дали 0. В этом случае управление проектом сводится для управляющих к латанию дыр, поиску способов выкрутиться, компенсации простоев, «схемам» и т.п. — в конечном счете даже если проект оказывается доведен до конца, бюджету он в итоге обходится во все 150. В этих «дополнительных» 50 — не только воровство как таковое, но и куча издержек, связанных с несвоевременной, «мимо плана», организацией процесса.

Короче говоря, если Минэк в его нынешнем виде — зло, то Минфин — зло в квадрате.

А в целом бредовой является сама постановка задачи «обеспечения роста на 5%», без детализации того, в чем именно должен состоять и как достигаться этот рост. Понятно же, например, что вся эта путинская раздача денег трудящимся, с которой я начал текст — попытка хоть как-то компенсировать издержки того, предыдущего роста на те же 5-7%, который у нас был все предыдущие годы. Ведь рост сам по себе — далеко не безусловное благо. Как минимум, он приводит к форсированному увеличению социального расслоения и неравенства: те, кто оказываются ближе к «точкам роста», всегда и везде получают больше — иногда кратно — чем те, кто от них удалены; это даже если не делать поправку на все то же пресловутое воровство «с прибылЕй»(©Ю.М.Лужков). Путин, перекидывая державным жестом бюджетные деньги из «инвестиционной» в «социальную» корзину, с одной стороны, на корню подсекает тот самый пресловутый «рост»; но с другой стороны и понятно, почему он это делает: еще несколько лет такого «роста», при котором на каждые десять рублей прибавки к пенсии обычному пенсионеру в Рязани появляется еще один новорусский миллиардер в Лондоне — и «режим» можно будет хоронить.

Как показала четверговая тусовка в Кремле, правительство Медведева поет «старые песни о главном» — то, что перестало быть актуальным еще в 2008-м, если не раньше. Боюсь, ничего другого оно не умеет и не сумеет уже. Но дело не просто в том, что родине нужно другое правительство: нужна другая философия госуправления. И, кстати, не только родине, но и лично Путину. Из логики элементарного самосохранения.

Ежегодный визит российской делегации на Давосский форум занял в нашей культуре то место, которое когда-то отводилось поездкам русских князей в Орду: туда — дань, оттуда — ярлык.

Времена смягчились, поэтому дань в сундуках уже не везут (ее собирают отдельно, натурой — черным золотом), а просто присягают на верность тамошним идолам — «глобальному партнерству», «частной собственности», «рыночной конкуренции», «макроэкономической стабильности». А также специальным идолищам для покоренных народов — «процессу реформ» и «благоприятному инвестиционному климату». Ярлыки же выдают всевозможные «рейтинговые агентства» и «структуры гражданского общества» — в наше время они называются «кредитный рейтинг» или «индекс уровня коррупции». Как и в позднеордынские времена, князья самолично за ярлыками не ездят, а посылают особо доверенных бояр, каковые, в свою очередь, извлекают еще и собственный гешефт из возможности представлять свое отечество перед ханским престолом.

Вице-премьер Аркадий Дворкович накануне Давоса проговорился в одном из интервью: «У нас хорошая команда, министры работают интенсивно, никакие изменения в правительстве не нужны». За этим-то и ездили. Потому что в самой России — и не только «в обществе», но, что важнее, выше, сразу по нескольким министерским позициям точка зрения прямо противоположная.

Читайте далее

...фрики на то и фрики, что если уж им приспичит, плевать они хотели на страдания общественности. Вот сообщают, что о решении взять российский паспорт объявил известный любитель полетать на воздушном шаре Ксавье Фор. Мотив простой: в полюбившейся французу Перми, в отличие от родной Франции, летай — не хочу, и никаких тебе особых запретов и согласований. Свобода!

И в этом, на самом-то деле, исторический шанс. Может быть, для уставших «отжимать» и «нагибать» российских пацанов нет ничего милее тихой Пенсильвании. А вот романтикам и безумцам «оттуда», наоборот, интереснее Пермь и Саранск. Так, может, и поставить обмен на поток: им туда — наших пацанов, а нам сюда — тамошних фриков? Ведь с ними же, правда, лучше.

И даже не вопрос, как это законодательно оформить. Раз уж американцы так хотят усыновлять кого-нибудь из России (судя по реакции на «закон Димы Яковлева»), вот пусть наших «пацанов» и усыновляют. Ну и ничего, что пацаны уже взрослые. Паспортную графу «возраст», равно как и «пол», «национальность», «имя», «фамилия» и т.д., давно пора сделать редактируемой — кто себе какой возраст хочет, тот пусть такой и вписывает. И никаких тебе проблем с легализацией капиталов: как известно, внутрисемейные транзакции даже налогами не облагаются.

Многие комментаторы не преминули сообщить, что рано я хороню креативный класс, ибо во всем мире он цветет и пахнет. Мне бы их оптимизм. Радикально растущий именно в развитых странах разрыв между богатыми и бедными — об этом много и убедительно говорили в предвыборную американскую осень — верный признак вымывания «средних». Кроме того, действительно непонятно, зачем они нужны в мире после «холодной войны», когда политическая функция «среднего класса» явно исчерпала себя, а ресурсы планеты пора уже и экономить.

Тем интереснее будет агония. Хомяк, загнанный в угол, тоже, наверное, может вести себя как крыса. Посмотрим.

Все это не вышло бы за рамки трэш-сюжета для желтой прессы, если бы не сама фигура Другого. Адагамов, как к нему ни относись — высочайший профессионал в сфере медиавойн и борьбы за общественное сознание. Более того, в определенной степени он — первопроходец, освоивший принципиально новый метод информационной работы в Сети. До него много и часто говорили, что для современной аудитории «картинка» важнее «текста», но именно он поднял на новую высоту работу с фотоизображением как пропагандистскую технологию. И вовсе не случайно в свое время именно его — первым из российских фотоблогеров — пресс-секретарь президента Медведева Наталья Тимакова пригласила в кремлевский пул. На тот момент это выглядело вполне логичным шагом в борьбе за симпатии либеральной аудитории Другого.

Однако для тех, кто хоть чуть-чуть в курсе современных веяний мировой философской мысли, самым интересным и интригующим в феномене Адагамова был избранный им сетевой псевдоним. Дело в том, что тема Другого — на протяжении последних десятилетий ультрамодный философский концепт, маркирующий целую веху в истории французской философской мысли. Причем речь идет не о «кабинетной» академической философии, а о самой что ни на есть публичной, даже поп-философии в исполнении таких грандов, как Эмманюэль Левинас (первооткрыватель темы Другого), его ученик и популяризатор Жак Деррида, и, в свою очередь, ученик и преемник Деррида в роли публичного флагмана французской левой мысли, потеснивший в последние годы самого Глюксмана — Бернар-Анри Леви.

Деррида и Леви прекрасно известны самой широкой русскоязычной аудитории (для не-философов — в основном по своим пламенным антироссийским манифестам в мировой прессе), а Леви даже послужил прототипом одного из главных героев последнего романа Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.», где он выведен в образе «боевого дискурсмонгера» Бернара-Анри Монтень-Монтескье.

Пелевинский роман, с его почти прямыми цитатами из сводок с последней натовской войны в Ливии, идеологом и вдохновителем которой стал как раз Леви, дает теме «Другого» достаточно зловещий разворот. «ФилосOф» Бернар-Анри вначале выступает «обозревателем-наводчиком», нанимаемым для того, чтобы провоцировать «священные войны» между «верхней демократурой» и «нижним уркаганатом» (аллюзии тут достаточно прозрачны), а затем — еще и маньяком-педофилом, убивающим своих жертв и коллекционирующим их черепа и скальпы с лобков в потайном шкафу с бирочками: «Другая №1», «Другая №2», «Другая №3» и т.д.

Можно было бы, наверное, сказать, что писатель слишком уж черными красками изображает неприятного ему персонажа. Однако Пелевин, тонкий знаток французской философии и чуткий художник, знает, о чем говорит. В доктрине «Другого», если разобраться, действительно существует некий скрытый смысл, который может провоцировать ее последовательных адептов на самые радикальные эксперименты «по ту сторону» общепринятой сексуальной — и, шире, общечеловеческой морали.

На поиски в этой области меня сподвигла опубликованная недавно в сети переписка блогера Адагамова и его бывшей жены — как это принято в эпоху «викиликсов», в форме «сливмейла», подлинность которого ни подтвердить, ни опровергнуть не представляется возможным, однако именно эта двойственность парадоксальным образом делает его вполне легитимным источником.

Там есть одна примечательная фраза, в переписке приписываемая Рустему:

«On Jul 3, 2012, at 4:36 PM, Drugoi wrote: Я ЭТОГО, ВТОРОГО, КОТОРЫЙ СИДИТ ВО МНЕ, СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ ЗАДУШУ».

И при этом, чуть выше:

«я вот такой
таня
я хочу умеерть»

Кто из них хочет умереть? Кто кого хочет задушить? Не правда ли, похоже на диалоги Горлума с самим собой у ног спящего Фродо? Даже если это и подделка, то она выглядит невероятно психологически — и сюжетно — убедительной.

Еще раз напоминаю, кто такой Другой-Адагамов. Это профессионал экстра-класса, работающий, в общем, по тому же профилю, что и пелевинский Бернар-Анри, равно как и его реальный французский прототип. И из той же роли — обличителя ужасов провинциальной тирании с позиций общемировой гуманистической морали: тут за него играют его норвежский паспорт и долгие годы жизни и работы в Европе.

При этом методологически он даже круче, чем старомодные франкоязычные дискурсмонгеры: у тех оружие — текст (который не каждый еще и прочтет), а у Другого — визуальный образ, понятный без слов даже полуграмотному сетевому троллю или гоблину. И, что особенно важно (это также подчеркивается у Пелевина в S.N.U.F.F.), тут работает не «нарисованная», а самая что ни на есть подлинная фотографическая реальность, просто заснятая в нужное время и в нужном ракурсе — и потому бронебойно убедительная.

Но при чем тут двенадцатилетние девочки?

Для того, чтобы в этом разобраться, придется немного погрузиться в глубины первоисточников.

Библиотека философских текстов по проблематике Другого крайне обширна и далеко не вся переведена с французского даже на английский, не говоря уже о русском или других периферийных для сегодняшней мировой мысли языках. Что касается патриарха этой темы Эмманюэля Левинаса, то корпус его русских переводов довольно скуден, при ужасающем качестве. И это несмотря на то, что Левинас, которого при рождении звали Мануил Иезекиилевич Левин, родившийся в 1905 году в городе Ковно (ныне Каунас), начальное образование получил на русском языке и до конца жизни у себя в семье разговаривал по-русски.

Переживший трагедию Холокоста (уничтожившую всех его родных, оставшихся в Восточной Европе) и сам уцелевший в фашистском плену лишь благодаря званию офицера французской армии (их в газовые камеры не отправляли), Левинас сделал себе имя как философский толкователь еврейских священных текстов — Торы и Талмуда, и одновременно — как «светский» философ, комментатор Гуссерля, Бубера и Розенцвейга, основной и наиболее влиятельный философский оппонент Хайдеггера. Его «Другой», впервые заявленный в 1948 году в книге «Время и Другой» — это развернутая рецепция хайдеггеровского Dasein, вместе с тем — для современников это было вполне очевидно и прямо обсуждалось — отвечающая на вопрос «как возможна философия после Холокоста». Одна из центральных проблем «Времени и Другого» — это проблема смерти, ее неизбежности и отношения к ней субъекта. Приведу лишь одну цитату из главы «Смерть и будущее»:

Уже в страдании, в недрах которого было схвачено эта соседство со смертью, активность субъекта оборачивается пассивностью, причем все еще в плоскости феномена. Но не в тот миг страдания, когда, загнанный в бытие, я еще ухватываю его и остаюсь субъектом страдания, — а в плаче, в рыданиях, в которых отражается страдание; там, где страдание приходит к своей чистоте, где между нами и им больше ничего нет, — вот где предельная ответственность высшего принятия на себя обращается в предельную безответственность, в детство. Вот что такое рыдание; вот почему оно возвещает смерть. Умереть — значит вернуться в состояние безответственности, быть по-детски потрясенным рыданием.

Иными словами, ребенок — это тот самый идеальный «проводник» или «символ» Другого, через которого только и возможно разговаривать с собственной смертью, принять ее в себя, вступить с ней в подлинный диалог. По словам Левинаса — «с субъектом происходит событие, а он не берет его на себя, ничего сам не может мочь, хотя некоторым образом к нему обращен, — есть отнесенность к другому, непосредственно к другому (le face-a-face avec autrui), встреча с лицом, одновременно открывающим и скрывающим другого. Другое (l'autre), взятое на себя, есть Другой (autrui)». В пределе, это радикальный разворот известной максимы Достоевского про Царство Небесное и «слезинку ребенка» — она, эта слезинка, сама и есть концентрированное Царство Божье, конец времени и предел собственного существования человека. А значит, и абсолютная сакральная ценность.

Заметим: речь идет не о каком-то маргинальном направлении мысли, а самом что ни на есть гуманистическом мейнстриме. И современному человеку это понятно без лишних слов: достаточно вспомнить, какой накал страстей вызвало у нас в России на исходе 2012 года обсуждение «Закона Димы Яковлева» — об усыновляемых иностранцами детях-сиротах. И это не случайно. Как метко заметил философ Вячеслав Данилов на одном из собраний философского кружка New Cave, «там, где Бога нет, именно дети становятся главной святыней». На самом деле, как видно из Левинаса, даже не дети сами по себе, а детское страдание, та самая пресловутая «слезинка».

Здесь далеко не только религиозно-философский аспект. Мне довелось в последние годы переработать значительное количество материала социологических фокус-групп (по сути — глубинное групповое интервью), проводимых среди самых разных социальных групп в сегодняшней России. Единственно возможный модус разговора о будущем для их участников — это разговор о детях. Более того: именно в разговоре о детях чаще всего только и можно вскрыть подлинное отношение людей к тем или иным явлениям нашей жизни, будь то медиа, система образования или социальной помощи. Скажем, люди бурно высказываются против цензуры СМИ — но те же люди безусловно за «детские» ограничения контента. Люди нейтрально или даже положительно относятся к состоянию наших государственных институтов, но учить или лечить детей предпочли бы исключительно за рубежом. Люди против смертной казни почти во всех случаях, но строго за нее, когда речь идет о наркоторговцах, «продающих наркотики молодежи в школах», педофилах или распространителях детской порнографии. И т.д., и т.п.

Даже конфликт «режима» с протестными группами чаще всего подается — и встречает наиболее эмоциональный отклик — именно как противостояние с «детьми»: поэтому иконами протеста чаще всего становятся либо очень молодые, нарочито инфантильно выглядящие «хипстеры», либо молодые матери, а лучше всего — то и другое сразу, как в случае с двумя участницами Pussy Riot. Со своей стороны, власть также последовательно «столбит» детскую тему как свою главную ценность — взять «материнский капитал» (2006), медведевские поправки к закону о педофилах (2011), возрастные ограничения на контент или все тот же «закон Димы Яковлева». Опять же: одна из самых болезненных для власти тем прошедшего десятилетия — это многолетняя тема «Матерей Беслана».

И не в одной только России дело. Самые кассовые фильмы мирового проката в наше время — это «детские сказки для взрослых»: «Пираты Карибского моря», «Властелин Колец», «Хоббит», даже «Аватар» со «Звездными войнами» — такое кино, куда дети могут пойти с родителями, причем так, чтобы смотреть интересно было и тем и другим — «детскими глазами». Потребительская цивилизация, при ударной медианакачке, на глазах инфантилизуется, «играет в ребенка», выталкивает «взрослое» на периферию и в прошлое — кто не верит, посмотрите канонический ролик Кока-колы про то, как «праздник к нам приходит». Взрослые все больше времени, сил и средств тратят на игрушки, игры, реализацию отложенных детских желаний, культивируя в себе «внутреннего ребенка» — в котором только и видит панацею от охватывающей мир экзистенциальной тоски.

Про роль детства как такового и детского страдания в общественном сознании понятно. Но при чем тут секс? Иными словами, почему поиски Другого приводят не просто к двенадцатилетней девочке, а идут дальше к ней прямо в трусики?

И здесь нам опять придется обратиться к философским первоисточникам.

Оставим пока в стороне Левинаса и Деррида; в мировой философии проблема опирается, как известно, на куда более глубокую традицию.

Легко угадать цитату:

«Надо бы даже издать закон, запрещающий любить малолетних, чтобы не уходило много сил неизвестно на что; ведь неизвестно заранее, в какую сторону пойдет духовное и телесное развитие ребенка — в дурную или хорошую. Конечно, люди достойные сами устанавливают себе такой закон, но надо бы запретить это и поклонникам пошлым, как запрещаем мы им, насколько это в наших силах, любить свободнорожденных женщин.»

Это, конечно же, платоновский «Пир».

Но и далее там же, через строчку:

«Варварам, из-за их тиранического строя, и в философии, и в занятиях гимнастикой видится что-то предосудительное. Тамошним правителям, я полагаю, просто невыгодно, чтобы у их подданных рождались высокие помыслы и укреплялись содружества и союзы, чему, наряду со всеми другими условиями, очень способствует та любовь, о которой идет речь. На собственном опыте узнали это и здешние тираны: ведь любовь Аристогитона и окрепшая привязанность к нему Гармодия положила конец их владычеству».

Это, конечно, готовая иллюстрация к разделу пелевинского «Дао Песдын» под названием «Пидарасы на службе мирового правительства». Великая скульптура Крития «Тираноубийцы Гармодий и Аристогитон» (как считается, прообраз мухинских «Рабочего и колхозницы») тому порукой. Как об этом пели свободные эллины в неофициальном афинском городском гимне-схолии:

«Под листьями мирта мечи понесём
Подобно Гармодию с Аристогитоном
Когда поразили тирана мечом
И равными сделали всех пред законом.»

Однако тот же Павсаний немедленно указывает:

«Но и среди любителей мальчиков можно узнать тех, кем движет только такая любовь. Ибо любят они не малолетних, а тех, у кого уже обнаружился разум, а разум появляется обычно с первым пушком».

Ну, то есть, уже все-таки не совсем ребенок. Тот, кто уже не сможет плакать с той непосредственной беззащитностью, о которой так исчерпывающе высказался в приведенной выше цитате Эмманюэль Левинас.

А вот двенадцатилетняя девочка...

Вообще, с детством тут та еще загвоздка. Строго говоря, само по себе «детство» — довольно искусственный и в цивилизационном масштабе сравнительно недавний конструкт. Понятие «детской травмы», которым, со слов знакомого психиатра, оперирует жена Адагамова — это вообще продукт постфрейдистского психоанализа, который до сих пор балансирует между строгой наукой и квазирелигией с набором бездоказательных аксиом. Мне самому в мои 12 пришлось столкнуться с домогательствами педофила — но я уже был достаточно начитан для того, чтобы понять, чего на самом деле от меня хочет дяденька, и отнюдь не беззащитен во всех смыслах. Единственная моя «травма» — испорченное мнение о человеке, которого я до этого в общем-то уважал. Хотя, может, получилось бы у него — я бы до сих пор ходил с «травмой», не знаю. Но, кстати, современные дети по части сексуального просвещения подкованы едва ли не с детсада, и любым взрослым по этой части фору дадут — особенно со времен распространения социальных сетей. Так что глубоко не уверен, что вся эта фрейдистская машинерия «детской психологии» и «детских травм» является достаточным арсеналом для того, чтобы, вооружившись им, идти аж на самого Левинаса.

Но почему для того, чтобы сблизиться с ребенком, «понять» его, «стать им» в левинасовском смысле — чтобы «Другое, взятое на себя, сделало тебя Другим» — обязательно необходимо его «познать»? Не в метафорически-концептуальном, а в самом что ни на есть брутальном библейском смысле — «Авраам вошел к Сарре, познал ее, она зачала и родила сына, имя которому Исаак»?

Русский язык порой исчерпывающе точен: к глаголу «познать», как и к существительному «познание» (маркировавшему, как известно, одноименное Древо) это относится в полной мере. В бородатом анекдоте про то, что педофил отличается от педагога тем, что действительно любит детей, как во всякой шутке, только доля шутки. Открываю журнал «Вопросы современной науки и образования»:

«В учебном процессе можно организовать только диалогические психокоммуникации (терминология Батищева Г.С.): общение психологически грамотное, с вербализацией любых чувств, с уважением чужих личностных границ, умением «выставить» свои, с принятием каждым ответственности за все происходящее на себя. Высшим же уровнем общения Батищев Г.С. считает онтокоммуникацию (бытийную коммуникацию), глубинное общение, когда любые проявления Другого воспринимаются как бесценный дар. И такое общение возможно в контексте групповых занятий, организуемых вне учебного процесса (педагогом-психологом, социальным педагогом, куратором) для педагогической поддержки личностного развития учащихся».

Генрих Батищев — это советский философ круга ММК (известного по таким именам, как Мамардашвили, Щедровицкий, Зиновьев, Гефтер etc.,etc.), учитель моих учителей — в том числе, например, и Глеба Павловского. Но внимательного читателя не обманет «технологическое» вроде бы разделение коммуникации на т.н. психо- и онтокоммуникацию: понятно же, что _на самом деле_ имеется в виду под «глубинным общением». Чтобы по-настоящему «познать Другого», надо познать его во всех смыслах — в том числе, таки да, и в библейском тоже. Не знаю, хватило ли духу самому Батищеву сделать этот вывод — но нет никаких сомнений, что последовательно, радикально мыслящий философ обязан сделать именно его. А то, что в роли «лица Другого» выступает двенадцатилетняя девочка — ну, что ж. C'est la vie.

...Пожалуй, хватит. Будучи сам отцом двенадцатилетней дочери, я здесь говорю «стоп». И вывод, которым ограничусь в этом «философском расследовании», пока что вот какой.

Не так уж важно, что произойдет дальше с блогером Адагамовым по прозвищу Другой. Если обвинения подтвердятся, ему, скорее всего, придется столкнуться со Смертью в самом буквальном смысле: известно, что осужденные по педофильским статьям в зоне не выживают. Если нет, оставшуюся жизнь ему все равно придется прожить с клеймом, поскольку такого рода подозрения, предъявленные в столь убедительной форме, отмыть до конца просто невозможно. Бедолага Холмогоров, к которому когда-то пятнадцатилетняя Вера Гыдова сбежала от родителей, целиком и полностью по собственной инициативе, давно и счастливо женатый многодетный отец, до сих пор тянет на себе бремя той давней истории, в которой его роль, если разобраться, была целиком пассивной. Но дело и не в Адагамове, и не в Холмогорове. И даже, по большому счету, не в Бернаре-Анри Леви вместе с присущими ему Дерридой и Левинасом.

Надо что-то в консерватории поправить. Ведь реальный действующий субъект этой истории — не заика Адагамов, а Дискурс, сделавший его и таких как он Другими. Гуманизм, именем которого делаются гуманитарные бомбардировки. Левая идея, именем которой десятки и сотни тысяч людей (чаще всего самых бедных) обрекаются на гибель от войны, насилия, голода и экстремизма. Нетерпимость к диктаторам, проводимая в жизнь тоталитарными методами. Новый Холокост, творимый как бы от имени и по поручению жертв старого (см. недавнюю травлю престарелого Гюнтера Грасса за его довольно невинные стихи). Обожествление детства, жертвами которого становятся (и здесь, и за океаном) то сироты из российских детдомов, то чьи-то малолетние падчерицы.

Мы ведь стоим перед непростым выбором.

Либо начать анально карать гражданственных педофилов и тех, кого удалось представить таковыми в глазах общества — но тогда, в самом деле, придется разбираться по существу не только с самой педофилией, но и с ее первоисточником — мировым гуманистическим мейнстримом и сопутствующей оному «авиационной поддержкой». И с чем на них идти — с Фрейдом? С иконой Богородицы?

Либо смириться с той мыслью, что для последовательных борцов-за-свободу, как для пелевинского Бернара-Анри Монтень-Монтескье, секс с двенадцатилетними девочками — это, так сказать, производственная необходимость в их нелегком и отважном труде. Типа как для поэтов, музыкантов и художников пьянство, наркотики и беспорядочная половая жизнь: источник вдохновения.

Обе альтернативы, честно говоря, оптимизма не внушают.

Все подводят личные итоги 2012 года, а я о своих так скажу: одного в этом возрасте вообще распяли.

Интереснее про итоги десятилетия: у меня действительно есть кое-что про период 2002—2012. Начиная с момента возврата из рядов офисного планктона, в который я было записался в 2000-м, обратно в т.н. «политику» — это со мной случилось как раз 10 лет назад.

Если коротко, эти десять лет были потрачены на то, чтобы понять, в т.ч. в практике, «их идеологию». Их — это тех, кто сейчас рулит. Сегодня могу сказать уверенно: mission accomplished. Последнюю пресс-конференцию Путина, как и послание за неделю до того, можно было б рассказать за день до в деталях: там все было абсолютно предсказуемо.

Я сосредоточился на другом: фиксировал, где и в каких пунктах мой vision отличается от «их». В 2005-м, когда писалась книга «Его идеология», мне вообще нечего было возразить по существу: ставя себя на место Путина, я практически во всех случаях сказал бы то же, что и он, по всем пунктам «актуальной повестки». Постепенно, год за годом, я набирал багаж «иного» — по состоянию на сегодня этот багаж вполне достаточен для полноценной критики. Другое дело, что критика по существу, в отличие от разного рода пропагандистских войн, далеко не всегда может быть высказана публично. Лучше держать при себе и без крайней нужды не высовываться.

Впрочем, армия ботов, украсившая на прошлой неделе мою жизнь хэштегом «#ОчередноеФиаскоЧадаева», таки убедила в том, что высовываться иногда все же имеет смысл. Правда, нужно отгородиться от разного рода «оппозиций» и «борцов» — в любом случае я не с ними; более того, если выбирать между ними и Путиным, то Путин точно лучше. Ну и уж конечно третий срок Путина — это точно лучше, чем второй срок Медведева. Сделав эти две необходимые оговорки, только и можно начинать говорить по существу.

Итак. Совсем пунктирно — основные линии.

1. Практически все заявляемые Путиным цели прямо противоположны выбранным средствам их достижения — а значит, недостижимы.

Как пример — борьба с демографическим спадом (цель), в которой основная ставка сделана на поддержку материнства (средство). Сейчас рапортуют об успехах исходя из вроде как улучшившейся динамики рождаемости, но эти успехи — фикция (отдельный долгий разговор о манипуляциях со статистикой). По поводу «закона Димы Яковлева» сломано сейчас много копий и перьев, но никто почему-то не ставит в связи с этим вопрос о том, откуда, собственно, берутся дети в детдомах, которых к тому же оказывается некому усыновлять на родине. Из этого же блока проблем — очередь в детсады, проседание школьного и вузовского образования. Вообще, наиболее катастрофическим в сфере демографии было решение про «материнский капитал» — с тем подразумеваемым смыслом, что главный в жизни ребенка не отец и не семья, а именно мать. Дело в том, что закономерность прямо противоположная: рождаемость тем выше, чем значимей роль отца, а не матери. Как в судьбе ребенка, так и в обществе в целом. Даже в сегодняшней России — стране победившего матриархата — легко заметить, что «уровень расширенного воспроизводства» достигается лишь в сохранившихся еще анклавах доминирования «мужского» (Кавказ). Эмансипированные женщины не хотят и не будут рожать — им попросту некогда и незачем.

Это просто кейс, смысл которого — концептуальная ошибка, приводящая к выбору неверных инструментов, который обессмысливает все усилия на данном направлении.

2. Бичом системы стала диктатура счетоводов. Кудрин ушел, но дело его живет и побеждает. Предельно порочная практика корректировки макроэкономических показателей посредством подгонки под них доходов и расходов госбюджета — и есть мать и отец нынешней «большой» коррупции. И это куда точнее, чем обрыдлые байки про Петра Великого. Лучше отказаться от проекта или пула проектов, чем делать их планово недофинансированными либо изобретать кривые модели — включая сюда и столь модные в последнее время софинансирование, ГЧП и т.д. и т.п. Счетоводы во главе Минобороны, Минздравсоцразвития, Минсельхоза и далее по списку, отправленные туда с наказом считать денежки, вместо чаемой оптимизации затрат «почему-то» порождают все ту же коррупцию. Просто потому, что их профессия — считать деньги, а не защищать страну, лечить больных, сеять хлеб и т.д. соответственно. И всякий раз, когда смысл приносится в жертву бюджету, под лозунгами экономии и оптимизации обнаруживается либо растрата, либо воровство.

3. Абсолютно ошибочной оказалась вычитанная у американских футурологов ставка на т.н. «инновационную экономику». Грубо говоря: чтобы изобрести экран e-ink, достаточно лаборатории в Киеве. Чтобы произвести — небольшого заводика в Хэйлунцзяне. А вот чтобы продать по всему миру девайсы — уже нужна мировая компания типа Amazon или Sony. Надо ли говорить, что именно эта компания и возьмет основную прибыль с изобретения — по логике «контроля мультипликатора». А значит, вкладываться в R&D, не имея ни мировых компаний, ни планов по их строительству — значит работать на дядю. Сколково — памятник «невнимательному читателю».

4. Отношение к публичной политике и к электоральным процедурам в частности исключительно как к предмету полицейского сдерживания и манипулятивной борьбы — это в пределе подрыв воли людей к социальному творчеству. «Двадцать спокойных лет» им.Столыпина — это путь не к благосостоянию и процветанию, а к длительному гниению и распаду в финале. Да, политика действительно опасна, как опасно любое энергетическое поле, но выключить рубильник означает остаться в темноте. Вместо того, чтобы _строить_ эту сферу, направляя поток политической энергии в продуктивное русло, ее закрывают как ящик Пандоры, чтоб не вылез никакой «враг». Он и не вылезет — все само протухнет без чьей-либо помощи.

5. Город — главная болевая точка режима. Дело не только и не столько в электоральной социологии (чем выше уровень урбанизации — тем ниже поддержка власти), сколько в самом административно-территориальном устройстве страны, в упор не видящего городов и проблем городского развития. «Большая Москва» — уродец, порожденный неспособностью начальников осмыслить московскую агломерацию как единый социоэкономический организм и выстроить для него адекватную систему администрирования. Фраза Медведева про too much в ответ на вопрос об интеграции Москвы и области — наиболее концентрированный образчик такого непонимания. Именно на нестыковке с «городским» власть могла навернуться уже зимой 2011—2012. Пока пронесло, но объявлять проблему решенной на основании появления собянинских велодорожек можно только если быть конченным хипстером. То есть не понимать совсем ничего.

Это пять лишь наиболее очевидных векторов. Кроме них, есть еще набор тем, перечислю совсем тезисно:

— профанация «стратегирования» с торжеством ситуативно-рефлекторного управления
— приоритет управления расходами над управлением доходами
— неспособность определить границы государства, в т.ч. в экономике, политике, общественной жизни и особенно общественной морали
— извращенная логика кредита как ограбленного будущего
— полное бессилие в вопросах базовой инфраструктуры жизни и хозяйства — коммунальной, транспортной, информационной и т.д.
— last but not least — ловушка традиционализма, «консерватизма» в его самом контрпродуктивном изводе: «работает и не трогай».

Это всего лишь набор линий, в самом общем виде, к тому же многое еще упущено.

И, если честно, мне почему-то по-прежнему интересно обо всем этом думать. Искать возражения, находить новые аргументы и подходы, сравнивать позиции. I'm still in love, как выразился Джобс, оценивая ощущения от своего «очередного фиаско» в 1984 году, когда его выставили из Apple и он на четвертом десятке оказался перед необходимостью начинать все с нуля.

So, let it go down.

----

15.10.2012. Совещание в подземном бункере под Белым Домом. В составе участников — Обама, Байден, Хиллари, Аксельрод, Сорос, Чертофф и пожилой колдун-кениец в традиционном одеянии, дальний родственник Обамы-отца.

Аксельрод сообщает, что ситуация в кампании неопределенная, республиканцы аккумулировали беспрецедентные деньги на выборы (1,2 млрд$ вместе с SPAC-ами), стратеги Ромни (Роув, Л.Маккарти) подготовили ударную кампанию последней недели в swing states, Джеб Буш опять «закрыл» Флориду, и все висит на волоске.

Принимается решение взывать к Силам. Будят храпящего в углу колдуна, и тот сообщает, что может наслать ураган на Восточное побережье, но при одном условии: нужна человеческая жертва, желательно белый младенец.

На терминале «Теночтитлан» секретным кодом запускают скрипт поиска «чертова рулетка». Аксельрод долго химичит с критериями, сокращая круг кандидатов, и в итоге выбор падает на русского ребенка, вывезенного «на усыновление» из Кировской области и содержащегося в соседнем подвале специально на этот случай. Пока идут за ребенком, участники совещания переодеваются. Колдун расставляет на столе артефакты и начинает ритуал.

+++

В России уже глубокая ночь. Не спит, как водится, только Путин в Кремле. На столе у него тревожно тренькает маленький золотой колокольчик, добытый в свое время советскими разведчиками в руинах дзенского монастыря на пепелище Хиросимы в августе 1945-го. Это сигнал о том, что на другом конце географии «началось».

Путин по прямому проводу собирает «малый совбез». Первым приходит отец Тихон, за ним подтягиваются остальные. Также входит Мэтт Ромни с Книгой Мормона, прижатой к груди. Одно кресло пустует. Путин смотрит на часы, потом еще раз, понимает, что дальше ждать уже нельзя. Отец Тихон достает чудотворную икону, ставит и зажигает свечи. Начинается молитва. Все молчат, на лбу Путина пот, Мэтт беззвучно шепчет что-то из молитвенника Джозефа Смита.

Дверь приоткрывается. Легкий сквозняк. Одна из свечей гаснет. Путин вздрагивает. Отец Тихон прекращает молитву и бессильно разводит руками, указывая на пустое кресло.

Тяжело дыша, в кабинет-часовню протискивается Сердюков — это он, опоздавший, открывал дверь.

Путин поворачивается к нему.

«Где ты был? Почему ты не услышал Сигнал?»
«...Я... был не дома...»
«Я понял».
Путин поворачивается к Бортникову. «Вы уже пробили ее по своей линии?»
«Да, Владимир Владимирович. Извините, не успел доложить».
«Кто она?»
«По базе ЦРУ ее оперативный псевдоним — Сэнди».
Мэтт Ромни молча сползает по стенке.
В углу каменным идолом стоит Шойгу.

«Не у Стругацких» мы знаем несколько очень интересных «регрессоров» — взять хотя бы инженера Гарина или многочисленных «докторов Зло» из бондианы и ее фанфиков. Еще, конечно, всплывает условная фигура «великого инквизитора» — но я опять-таки считаю, что он тоже скорее «удерживающий», консервативное, но не «архаизующее» начало. Плюс, конечно, многочисленные литературные тени «гитрела» (включая и собственно Рэбу), но я не помню, чтобы это хоть где-нибудь было сознательное, идейное «регрессорство».

Что я имею в виду. Представьте ренессансного провидца, который внезапно понимает, что через 600 лет светлые идеалы отцов Возрождения приведут человечество именно туда, куда они в итоге его и привели — на грань экологической, культурной и в конечном итоге популяционной катастрофы. И, понимая это, он выстраивает осознанную программу разрушения прогрессистской парадигмы — грубо говоря, проектирует «тридцатилетнюю войну» в тщетной попытке опрокинуть магистральный вектор развития человечества — научно-технический и идущий за ним социальный прогресс, загнать человечество в своеобразный «гомеостаз» — примерно как это пытаются сделать еськовский Гэндальф и стоящие за ним «эльфы» в «последнем кольценосце». Короче говоря, маг, достаточно сильный, чтобы натравить гиксосов на Древнее царство, дабы никогда больше никакие фараоны не вздумали строить пирамид. «Топчи их рай, Атилла».

Или, говоря современными категориями, некий «тайный узбек», способный превратить ислам из слабого колониального вероучения для покоренных народов в гигантский контрпрогрессистский рычаг, мировой разрушитель, способный атаковать башни самолетами и превращать собор Парижской богоматери в одноименную мечеть.

И движимый, заметим, вовсе не злодейскими помыслами. Совсем наоборот. Он как бы спасает человечество от себя самого, навязывая поворот к архаике из обостренного чувства видового самосохранения, «гармонии» со средой, так красиво воспетой принцем Чарльзом в его известной книжке.

Беда регрессора как литературного персонажа в том, что он всегда антагонист культурного героя. Вечная Горгона, предназначенная к непременному умерщвлению торжествующим Персеем. Меня же интересует прямо противоположный сюжет — тот, в котором регрессор сам выступает в роли культурного героя. И победителя, конечно же. Победителя всех этих юношей с горящими глазами, несущих человечеству щастье модернизаций-инноваций, тех, перед которыми консерваторы-инквизиторы с их логикой «работает-и-не-трогай» в стратегическом смысле беспомощны, сколько бы та инквизиция ни плодила костров и «молотов ведьм». Именно потому, что «как есть» в любом случае не выйдет — динамическая логика истории дает выбор только из двух вариантов: «вперед» или «назад», но не «остаться на месте». Само Время — как гефтеровское «пространство экспансии».

Слабый, хилый прообраз такого регрессора — нынешние радикальные идеологи «гармонии» вроде веганского гуру Уилла Татла. Понятно, что их фронт — узкий, ограниченный, чтоб не сказать сектантский: «так не победишь». Нет, тут нужно добиться определенного градуса «расчеловечивания» (не случаен образ Горгоны), такого, чтоб полем операций стала даже не судьба человечества, а судьба планетарной биосферы (где в рамках определенного взгляда на вещи человечеством — во всяком случае в его нынешнем виде — так или иначе приходится пожертвовать).

Трагедия регрессора в этом разрезе — сродни трагедии Терминатора во второй части: «остался еще один чип — в моей собственной голове». Быть сознательным регрессором — значит идти от сознания, от того самого cogito, которое одновременно и является главным объектом атаки. Расплата за это — шизофрения и суицид, либо же какая-то особо замороченная процедура «убийства в себе человека», с непонятным результатом на выходе. Собственно, единственно возможный путь регрессора — это путь медиума, транслятора импульсов из «внечеловеческого» поля жизни.

И тут тупик. «Человеческое, слишком человеческое».