Статья в Известиях – результат осмысления и этого недавнего опыта тоже. Я считаю, что тематические разделы партийных программ должны готовить не чиновники и не пиарщики. Их надо отдавать на аутсорсинг в профильные НКО и экспертные центры. Готовить разделы по социалке должны благотворители; по экономике – бизнес-ассоциации; по охране окружающей среды – экологи, и т.д. На партии должна быть только общая координация работы с партнёрами, оформление блоков в единый, внутренне непротиворечивый документ.

Такой метод работы с партийными программами дал бы ещё и тот эффект, что те организации, которые готовили соответствующие разделы программ, могли бы в дальнейшем, после выборов, взять на себя контроль за выполнением данных там обещаний. Тогда программы превратились бы из сугубо агитпроповских документов в реальный прототип гражданского пакта: политическая сила берёт на себя некие обязательства перед избирателями, гарантом которых выступают соответствующие НКО. Не выполнить такие обязательства – значит нарваться на огромные репутационные издержки: и тут уж долг гражданских структур сделать так, чтобы эти издержки для партии были максимальными. С другой стороны, сотрудничество с профильными НКО могло бы поставить заслон оголтелому популизму и невыполнимым обещаниям: люди, ставящие на карту свой личный авторитет, будут писать в программах только то, что действительно возможно воплотить на практике.

Говоря в общем, это всё та же тема мобильности и коммуникативной способности партий. Т.е. необходимости осознать, что на общественно-политическом поле, кроме собственно «власти» и «оппозиции» ещё много кто есть. И с этими «много кем» пора учиться находить общий язык.

От себя, за рамками статьи, хочу добавить следующее.

Чирикова – хорошая. При всех издержках резкости, свойственной всякой настоящей гражданской активистке, у неё есть одно важное преимущество: она говорит по делу. У неё есть её тема, есть вкус к тому, чтобы разбираться в предмете своей деятельности по существу, а не только на уровне пропаганды. Эти две отличительных черты – чёткий выбор темы и готовность разбираться в ней настолько глубоко, насколько это необходимо – выгодно отличает её от «старорежимной» несогласной улицы. Так что зря говорят, что не надо её слушать. Надо.

Я стояла на лесистой равнине. У чайханы под баобаом сидели люди, лениво ели персики и жарко бились в шахматы. Персики были размером с апельсин, шахматы — четырехмерными, а фигуры — голографическими, как в фильмах Джорджа Лукаса.

Я приняла таблетку храбрости и подплыла.

Красивый рыжеволосый мальчик спокойно сказал мне простое, ласковое слово:

— Ку.

— Ку, — ответила я, — это Плюк?

— Кю! — мальчик обиженно отвернулся к своей доске, вернее, сфере.

— А, знаю! — догадалась я. — Это Альфа. Так?

— Не так! — передразнил меня ребенок, — это Сигма. Кишка, по-вашему. Вот ты куда попала, девочка. Не хочешь ли отведать прошлогодний персик?

http://kleo.livejournal.com/757075.html

Сейчас настало время радикально менять приоритеты. В.Ю.Сурков предлагает «изобретать свободу» – но, скажем, свободу дышать чистым воздухом невозможно изобрести, её можно только вырастить. Мы вступили в эпоху череды экологических катастроф – нынешняя, боюсь, лишь первая крупная в ряду. И это заставляет существенно корректировать приоритеты госполитики: работа на сохранение и улучшение среды обитания становится не менее, если не более важной задачей, чем рост доходов бюджета, производительности труда и т.д. Не только модернизация экономики, политики, культуры и т.д., но и её экологизация.

Я вырос в семье инженеров, чья специальность – очистка воды, организация систем водоснабжения и канализации в крупных городах. Мой отец, бывший в течение долгого времени главным специалистом института Гипрокоммунводоканал и соавтором прорывной для своего времени технологии очистки нефтесодержащих сточных вод, большого количества систем для очистки бытовых и промышленных стоков. Советская экоинфраструктура загнулась одной из первых, ещё до гибели СССР – и с тех пор так и пребывает в коме. Ситуация с лесоохраной – лишь маленький кусочек этого паззла; но такова же ситуация и с переработкой мусора, и с водой, и с сохранением биоразнообразия, и в остальных сферах.

Сегодняшний Минприроды – это скорее оператор систем продажи природного сырья, чем ведомство, стоящее на защите окружающей среды. А негосударственные экологические организации больше занимаются шумными пиар-кампаниями, чем собственно охраной природы. Для сегодняшних «борцов» гораздо проще пойти кидаться камнями в какое-нибудь госучреждение, чем посадить хотя бы одно дерево.

Я считаю необходимым сейчас, после пожаров, организовать общественное движение по восстановлению лесов. Главным критерием его работы должны стать не проводимые уличные акции, а новые гектары лесопосадок, новые парки и лесопарки в городах и пригородной зоне. Думаю, для ЕР взять на себя такую задачу было бы важнейшим тестом на соответствие статусу правящей партии. Но «взять на себя» — значит, найти партнёров среди общественных организаций, в бизнес-среде и др.

Прошу совета и помощи у тех, кто считает это важным и нужным делом. Пишите мне в блог, на электронную почту, звоните – мои координаты известны.

Опомнившиеся старшие товарищи (Немцов) ринулись одёргивать зарвавшихся недорослей. Поздно. Эти ребятки уже развращены той вседозволенностью, которую даёт героическая поза «борца с режимом». Раз ты в протесте, тебе спишут всё – этому их учили все последние годы. Детишки обыкли живописать в своих блогах и твиттерах приём психотропных препаратов и свои ощущения до и после. Они, нимало не стесняясь, разъезжают на подаренных папами дорогих машинах – «а что тут такого?» Они спокойно закладывают своих и стучат друг на друга во внутритусовочных разборках – это почитается нормой.

И это не малолетки-старшеклассники. Эти детки уже находятся в том возрасте, когда они могут голосовать на выборах, покупать алкоголь в магазинах и заводить семьи.

Господа оппозиционеры! Под ежегодное улюлюканье по поводу селигеров вы и сами не заметили, как вырастили мразей. И теперь пожинаете плоды.

Ах, не «Наши», а «Сталь»? Им просто «дали слово»? Частная инициатива? Кому вообще вот эти-то детали интересны? Кто отменял ответственность за бренд? Кто отцы Селигера, чья это, вообще, туса?

http://ivand.livejournal.com/1344589.html

Поэт юлит и жульничает. Его спрашивают: чьи права нарушила селигерская экспозиция? Он отвечает: пофигу чьи, главное, точно известно, кто виноват. «В чём виноват?» — да уж известно в чём. «Кто дал им слово?» Надо же, какие, а — не посоветовались с кем надо, «дают слово» кому ни попадя. Нет бы чтоб не давать.

В очередной раз вспоминаю фразу Герцена про то, что в любом борце за народное счастье живёт урядник.

«Новый идеолог «Единой России» Алексей Чадаев упрекнул Эллу Памфилову в том, что Совет оставил без внимания два события с огромным общественным резонансом – массовую драку в детском лагере «Дон» и акты вандализма и насилия в Химках. Вообще говоря, Алексей Чадаев должен бы знать, что Совет не представляет собой постоянно действующий орган с аппаратом, который непрерывно реагирует на всё, что происходит вокруг. Потому что, например, у «Единой России» аппаратов очень много. Столько, что вообще весь эфир должен быть непрерывно заполнен всякими суждениями от «Единой России», если судить по количеству ее аппаратов.

А в Совете находятся люди, которые заняты не мониторингом, а другими делами, – правозащитники, политологи, социологи, экономисты. И реакция на те или иные события происходит тогда, когда кто-то ставит вопросы; Совет не ведет непрерывный мониторинг. И хочу заметить, что Элла не реагировала на эти самые вопросы ровно в тот момент, когда она решала вопрос о своей отставке.»

Это Аузан в комментарии РЖ. Я согласен, недорабатываем кое в чём, да.

Во всяком состязании уместно говорить о победителе. Но в войне хеппенингов бенефициаром окажется третья сила.

Творческое соревнование, с удовольствием подхваченное кремлевскими криэйтерами, конечно, еще больше разовьет эстетический протест. В творческом состязании власть, в итоге, всегда проигрывает: у нее ведь круг творцов узок и статичен, ротации нет. А у несогласных ресурса для воплощения хоть и меньше, зато художественного мышления больше. И воплощение – искреннее, с огоньком, а не по разнарядке.

Так что почти гарантированный результат эстетического бунта – десакрализация власти. Когда после обмена все более лихими акциями толстый защитный слой святости на власти облезет, она окажется нагой и хлипкой. Вот тогда придут те, кому глубоко перпендикулярны все эти перфомансы. Ведь именно святость только и способна защитить власть от народа. Легитимной святости, добытой в политических борениях, явно не в избытке, а византийская святость разрушается карнавалом еще быстрее, чем Советский Союз джинсами.

Фактически, автор этой статьи сделал то, на что меня самого не хватило: он построил мост между двумя сюжетами — об ответственном классе и о культурной политике.

Борис Межуев

Ольга Крыштановская

Борису вообще — отдельное спасибо. Именно доклад его Цеха стал для нас поводом к написанию своего видения темы.

Но это, конечно же, не отменяет того факта, что весьма уважаемый мною Андрей Ашкеров — политическая проститутка. В конце концов, должен же кто-то занимать это историческое место, некогда созданное Львом и канонизированное ледорубом.

Главный пункт расхождений Мао с традиционным «марленом» – это идея о том, что авангардом пролетарской революции является не рабочий класс, а крестьянство. Конъюнктурная причина лежит на поверхности: в Европе марксистов и даже в России Ленина уже имелось на тот момент достаточное количество рабочих, чтобы можно было им говорить, что они «класс». А в полностью аграрном Китае первой половины ХХ века и производства – и, соответственно, рабочие – были редкой экзотикой. И как политически значимая сила они быть мобилизованы не могли. А революцию надо было кем-то делать.

Политический успех маоизма – в выполнении последовательности «сначала революция, а потом –появление китайского рабочего». Причём реальная индустриализация в Китае (идущая по-настоящему лишь сегодня) совпала с отходом от принципов плановой экономики и тотального огосударствления производства. Китайский индустриальный капитализм создан коммунистическим режимом – и, как выяснилось, он неплохо справляется с этой задачей, не хуже разного рода «невидимых рук» европейского образца.

В конце концов, китайская революция как таковая была не столько классовой, сколько антиколониальной и национально-освободительной – Мао лишь довершил дело, начатое Сунь Ятсеном и продолженное Чан Кайши, т.е. националистами; зря ли последнего циньского императора Пу И китайцы в конце жизни приняли в пионеры (представьте себе пожилого цесаревича Алексея Николаевича, которому розовощёкий отличник по поручению Л.И.Брежнева повязывает в Свердловске пионерский галстук).

Но меня здесь интересует не Мао, а рабочие. Почему столь успешна оказалась ставка именно на эту страту (а не на крестьян, не на «бедных вообще») в социальной (не национально-освободительной) революции? Я не про догматически-марксистский, а про сугубо тактический, «технологический» аспект.

Сегодня это видится примерно так. Есть два уклада – старый аграрный и новый индустриальный. В новом индустриальном – более высокие норма прибыли и производительность труда, более сложная и развитая социальная организация. Индустриальный уклад, «прорастающий» в аграрной стране – это как бы «будущее посреди настоящего».

Соответственно, фундаментальное отличие рабочего от крестьянина – в том, что крестьянин (также как помещик, «вотчинник» или даже мещанин-ремесленник) принадлежит к прошлому, «вчерашнему» укладу, тогда как рабочий – к укладу наиболее актуальному, «мейнстримному». Но в этом новомодном укладе рабочий – пария, маргинал, находящийся на нижнем этаже социальной лестницы. Выше него в этой иерархии – финансовый капиталист, предприниматель, менеджер, даже тот же буржуа в ипостаси «паевого» инвестора. А в той мере, в которой новый уклад постепенно «прорастает» в госмашину, сращивается с ней – то и чиновник, и вообще любой находящийся на государственной службе человек. Фабрика – краса и гордость новой цивилизации, а те, кто на ней работает – «говорящие орудия», ходячие функции, приложения к станкам.

И это при том, что фабрика порождает очень специфический тип социальности. Человек изо дня в день выполняет сотни и тысячи раз одну и ту же, достаточно простую операцию, являющуюся при этом составной частью большого и сложного процесса. То есть от качества этих (автоматически повторяющихся) действий зависит и следующий за ним технологической по цепочке, и вся цепочка в целом. Велика вероятность, что такой человек рано или поздно перестаёт ощущать себя неким автономным индивидуумом, «личностью» в собственном смысле – он на рефлекторном уровне начинает ощущать себя частью большого индустриального целого, «деталью машины». Фабрика, как коллектив, и превращается исподволь в «социальную машину», причём происходит это исподволь, как бы незаметно, в миллионе микро-ситуаций взаимной «притирки» изначально очень разных людей.

Собственно, вот вам и готовая «армия» — и далеко не факт, что её «генералом» является предприниматель или собственник производства. Этот последний живёт в рынке и мыслит в логике рынка, действуя фабрикой как самим собой, продолженным в пространстве. Уже поэтому он – «человек», а не «деталь машины»; у него другой ритм жизни, другой круг интересов, другие потребности. Рано или поздно он неизбежно перестаёт понимать тех людей, которые у него работают – просто в силу очень разного образа жизни. И дело тут вовсе не в потреблении — он вполне может быть аскетом, «сгорающим» на работе – это ничего не изменит. Главное, что они – «в форме», а он, так сказать, «штатский».

Обособляясь, «фабричный» микросоциум не может не противопоставлять себя всему остальному обществу. Это противопоставление может идти разными путями – рабочие могут считать себя «лучше» или «хуже» т.н. «обычных людей», главное что «другими». Или, как любят выражаться современные философы, «исключёнными».

Вот это среда «исключённых» — и есть готовое топливо революций.

Что бы такого сказать доброго и светлого Станиславу Александровичу?

А сегодня, если кто забыл, у нас Ленин.

Огромный город может спокойно жить и работать, говорил Сурков, потому что кто-то ловит преступников, а кто-то обеззараживает воду в водопроводе, а кто-то ещё что-то такое героическое делает, чтобы люди могли жить повседневной жизнью. И это значит, что под покровом любой обыденности, «стабильности», нормальной жизни скрывается постоянная, не прекращающаяся никогда борьба за возможность этой самой нормальной жизни. Кто-то должен стоять на страже политической стабильности; и спасибо комиссарам, которые несут это бремя.

Десятью минутами после сурковского выступления я шёл к метро. Идя по тротуару, заметил безнадёжно застрявшую в пробке служебную машину Суркова. Она смирно стояла по-за трамваем, точно так же вмёрзшим в бесконечную пробку, и, судя по всему, собиралась стоять там ещё долго. По крайней мере, следующие 700 метров впереди было точно такой же пробки.

Работает город- то, Владислав Юрьевич. Что же, это, блин, за работа города, если в столице(!), в центральной части города, в рабочий день, все от ответственных госдеятелей до пассажиров наземного общественного транспорта должны по полдня стоять в бесконечной пробке, буде им вздумается куда-то поехать?

Блогеры в последнее время взяли моду ругаться на машины с мигалками. Но ведь мигалки эти – лишь жалкая попытка начальников обеспечить возможность сколь-нибудь скоростного перемещения по городу хотя бы себе. В городе, где все остальные такой возможности уже давным-давно лишились.

Я далёк от мысли, что стоит сменить сегодняшнее городское руководство – и пробки волшебным образом исчезнут. Расшивка московской транспортной катастрофы – это годы работы, миллиардные вложения и страшное количество непопулярных, но необходимых решений. Однако к транспортному коллапсу Москву привела именно эта самая стабильная, несменяемая городская власть. И никакого способа как-либо изменить парадигму её работы в сегодняшних условиях, видимо, не существует. Ибо стабильность.

Я был за назначаемость губернаторов уже потому, что понимал: сценарий отставки Лужкова по решению президента гораздо более реалистичен, чем гипотетическое его поражение на общегородских выборах. Всё-таки федеральная власть – субъект покруче, чем «инициативная городская общественность». Но, видимо, её крутизны тоже пока недостаточно. Хотя, если уж и искать врагов, то московская система хозяйствования – враг модернизации куда более явный, нежели любая «несистемная оппозиция».

Это пространство – разрыв между двумя достаточно плотными, «разогретыми» средами. Назовём одну «политикой для политиков», а вторую – «политикой для людей».

Ключевое отличие первого от второго следующее.

Политикам важно не «кто что сказал», а «кто победил». Призом в политике является власть, всё остальное – лишь средства борьбы за неё. Автоматически средства оказываются вторичными по отношению к задаче, и воспринимаются лишь под углом эффективности.

«Простым людям», напротив, важно именно «кто что сказал», причём здесь и сейчас (их память в целом весьма короткая). Кого выбрали, как фамилия выбранного – вопрос пятый, все одним миром мазаны. Темы, которые действительно волнуют их самих, от сферы собственно политической предельно далеки, они почти никогда с ней не пересекаются, даже когда это т.н. «общественно значимые проблемы».

Задача политтехнолога на кампании, таким образом, сводится к тому, чтобы поговорить с людьми на важные для них темы. А голоса за своего кандидата собрать как «комплименты» за интересный разговор. Вроде перевёрнутой шляпы уличного музыканта, только сыплются туда не монетки, а голоса. Именно поэтому главной помехой политтехнологу является сам кандидат – чем больше он присутствует в кампании (не как персонаж баек о наболевшем, а как действующий политик) – тем труднее людям поверить, что собственно голосование есть просто бесплатное приложение к «разговору о важном». Поэтому да: идеальный кандидат – это сиамский кот.

Кампания, таким образом – это когда люди собрались, поговорили о важном и значимом, поняли (почувствовали) для себя что-то и выразили благодарность за это возникшее новое понимание (чувство) голосованием за тех, кто помог им его обрести. И забыли – до следующей кампании. А для политика то, что для людей вопрос десятый (галочка в бюллетене) и есть вопрос номер ноль, один, два и три.

Иными словами, политтехнолог никого не обманывает и не разводит. Каждый получает своё – в рамках своей системы приоритетов. Люди получают коммуникацию, политики – голоса.

А сам политтехнолог – деньги. Которые для него, по той же логике, должны быть важнее, чем власть (иначе он сам шёл бы в политики), и важнее, чем любая коммуникация (иначе он шёл бы в социальные мыслители или проповедники). Поскольку именно деньги в его роли единственный возможный приз, он обязательно должен быть адептом Маммоны. Иначе либо его снесёт из профессии, либо ему снесёт крышу.

Как, собственно, со всеми нашими «жмейкерами» и произошло. В том-то и дело, что никто из них не хотел (да и не мог, как советский человек) сделать деньги своей главной религией. Одни видели в деньгах лишь ключ к престижному потреблению и разного рода гедонизму (т.е. любили получаемые за деньги блага больше самих денег). Другие видели в зарабатывании денег лишь временный способ продержаться-перебиться, а потом рвануть куда-нибудь «в подлинное». Третьи сами захотели в политику, т.е. в борьбу за власть. Четвёртые (каковых большинство) отчаянно демпинговали, т.е.опять же снижали цену своей работы и капитализацию рынка в целом.

Проиграли – все.

выдающиеся спортивные результаты футбольной команды депутатов Госдумы РФ на международном уровне,

а также плачевные результаты РФ на последней Олимпиаде в Ванкувере,

и то, что следующая зимняя Олимпиада будет в России и является поистине всенародным делом,

Предлагаю расформировать Министерство спорта и возложить прямую ответственность за судьбы российского спорта на Государственную Думу РФ.

Хорошо, однако.

Хотя, конечно, уж анонимные-то тексты стоило бы писать кому-нибудь несколько более компетентному.

Впрочем, они лишь подтвердили мой тезис о том, что МП в её нынешнем виде подлежит скорейшей ликвидации.

Непонятно только, почему они так сильно ему сопротивляются: речь же не о том, чтобы их всех уволить, а о том, что они должны перейти на работу в нормальную, «немолодёжную» политику. Правда, для этого кое-кому, в частности, автору текста по ссылке, надо бы поучиться чему-нибудь. Иначе так и будут городить чепуху про «рабочие места непосредственно на трассе». Это, интересно, какие?

Совсем другой контекст, чем когда читал раньше: думаю о том, как тормознул в посл 2-3 десятка лет «прогресс». «развитие интернетов» и телеком не должен никого обманывать — это переваривание старья; равно как и разводилово калибра «британские учёные». а так весь мейнстрим, в первую оч фундаментальный, встал. фронтира нет.

Понял, что социальные катаклизмы конца ХХ в — это и есть победа «материи» над «разумом», как она описана в тексте. Уязвимой точкой оказалась, что удивительно, даже не человеческая природа, а природа социальности. Тормознуть «инновации» посредством обрушения и отключения воспроизводящих инновационную культуру механизмов социума — оказалось проще и «гуманнее», чем мутить мировые войны (или там, девок к прогрессорам засылать). А для того, чтоб эти структуры принялись сыпаться, оказалось достаточным устранить у социумов волю к жизни и борьбе за сохранение себя в качестве социального целого.

Т.е. войну.

Мир без войн — это мир без «прогресса», мир деградации и упадка. Это как если живому существу надо было всё время бежать, чтобы добывать еду — и вдруг ему позволили стоять, и оно в результате умерло от застоя крови. «Застой», да. Мир без войны, мир-против-войны, мир-чтобы-небыло-войны. «Сдавшийся» (Глухов в «Миллиарде») — это академик Сахаров.

Оказывается, только война, при всей своей «антигуманности», делает человека человеком, заставляя строить себя как победителя в битве за жизнь.

Ещё о «миллиарде», ТББ и др. Любимые герои Стругацких — те, кто двигали историю, «прогрессоры» (чаще всего в образе советских ИТР-ов). Мы — наследники этих бородачей в свитерах. Почему они — в физике и квантах, а мы — в коммуникациях и социальной инженерии? Потому что сегодня фронтир тут, а не там. Был перекос: про структуру материи бородачи узнавали всё больше и больше, а про человека и социум — ноль без палочки; а когда всё же лезли в неё со своей методологией, взятой из физики — тут хоть вой до чего некомпетентны даже лучшие, типа тех же ефремовых-стругацких.

На этом и подловили.

Мы сейчас на детском, абсолютно нетехнологичном уровне социальной науки. Марксизм, как из сегодня видно, в части своего социального учения намного опередил время, но сейчас, наоборот, фатально устарел: в итоге мы выбежали вперёд и встали. Но поствеберианская социология Запада — тоже не движок. Она нарративна, описательна и потому бесконфликтна, она «никого не хочет обидеть». Не-драматургичная, не- жосткая. Её единственный хиленький конфликт: вот я такой маленький и один, а общество такое большое, сложное, и кто я перед ним? Не конфликт, а ерунда какая-то, сопли и достоевщина.

И ещё — уже не про «миллиард», а про ТББ. Они все лажанулись и продолжают лажать с антагонистом Прогрессора. Т.е. с «регрессорами». Орёл наш дон Рэба, эдакий пожилой невыдающийся, но амбициозный и усидчивый функционер. Дураки. такие всегда инструмент, никогда не субъект. Регрессор обычно наоборот сам прогрессист и либерал, он человечество к щастью волочит. Он машинки изобретает, сложные и умные, чтобы облегчить жизнь толпе обывателей, которые раньше должны были в дощатый домик на улице срать, а теперь благодаря ему могут в тёплый клозет со смывом. И с удовольствием это юзают. Но если инноватору эта экономия времени и трудозатрат нужна чтоб выкроить время на подумать про звёзды и кварки, то остальные, лишившись труда как витальной необходимости, наоборот свинеют. А следом за ними свинеет и социальность. В итоге чем круче уровень технол развития — тем свинее развращённое лёгкостью жизни большинство. А развивать всё время большинство — неподъёмный труд; институты развития сами свинеют — как мы это сейчас видно на средней школе.

Клич на поиск инноваторов, которые нам щас эффективную стиральную наномашинку изобретут (это после двадцатого-то века с его напряжённейшими, сложнейшими поисками институциональных механизмов технологического развития) — индикатор освинения и деградации. увы.

Вот эти два самых больших утолщения, 40-55 и 15-30 — это и есть два опорных поколения страны. Десятые — это процесс передачи её от первых ко вторым. Вопрос в том, как именно он пройдёт.