GenZero

Иные

(Синопсис II: «исходники». Текст восьмой. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7)

Два самых заезженных термина новейшего времени – «модернизация» и «инновации». «Из каждого утюга» — не преувеличение: прихожу намедни в какой-то московский общепит, смотрю – и там на стойке журнал о вкусной и здоровой пище, называющийся «Меню»(!) – на обложке лицо Вадима Дымова, а под ним крупными буквами: (кажется, целиком что-то вроде «модернизация – это вам не в тапки гадить», или как-то так). Ну и хорошо: в конце концов, латинское re-clama дословно и означает повторяющееся восклицание.

Важно, чтобы все эти кулинары не забыли по ходу привить публике тривиальное различение между первым и вторым. Напомню ещё раз для надёжности: модернизация – это когда осовременивают то, что уже есть, а инновации – это когда создают то, чего раньше не было. Модернизация – это где-нибудь подсмотреть и воспроизвести у себя, инновации – это придумать и воплотить новое.

Для первого нужны промышленные шпионы, подкованные аналитики, толковые менеджеры и грамотные рядовые исполнители. Для второго – изобретатели, ниспровергатели основ, авантюристы (в т.ч. от бизнеса) и фанатики-адепты. В пределе это не просто различные, а противоположные ставки – либо общество имитаторов, либо общество творцов.

Если из сегодняшних модернизационных замутов выйдет что-то путное, то именно этот конфликт будет главной осью политики в следующем цикле. «Да вы мечтатель, батенька!» — воскликнет, наверное, всякий, кто в курсе про сегодняшние, куда более грустные разломы. Но это только кажется розово и волшебно; а представьте себе бунт рабочих убыточного завода, закрываемого ради высвобождения средств на строительство очередного «наногорода» около элитной бизнес-школы. При том, что и альтернатива – вкладывать и вкладывать средства в апгрейд существующих производств – также не впечатляет; достаточно посмотреть на ту египетскую корову, которая пасётся в Тольятти.

*  *  *

Как бы там ни было, в целом понятно, какого типа люди нужны для первой задачи (т.е. модернизации экономики). Они должны быть открытыми к внешнему миру, жадно впитывающими информацию и готовыми брать её везде и отовсюду, на любых языках. Умеющими легко и комфортно воспринимать чужой стиль жизни, играть чужие роли. Они должны быть tabula rasa в плане традиции, уклада, любых сортов «духовности»; прагматики и космополиты, готовые к восприятию чужого; при этом – честные работники без особых амбиций, нацеленные на занятие своих ячеек в уже выстроенных по чужому дизайн-проекту «сотах».

Можно себе представить таким большинство граждан России, находящихся в деятельном возрасте?

Китаю для того, чтобы вырастить такое поколение (которое сейчас шьёт джинсы и клепает гаджеты для всего остального человечества), понадобилась прежде гекатомба в виде Культурной Революции, потрясшей социум до основания. Не сожги тогда китайцы в её горниле львиную долю своей «традиционной культуры» (вместе с воспроизводящей оную «национальной элитой») – не факт, что их дети сегодня могли бы так легко создать с нуля индустрию, рассчитанную на то, чтобы быстро и дёшево растиражировать любой чужой образец.

Откуда прийти русским хунвэйбинам? «Кремлёвские молодёжки» – медийное пугало для офисного планктона; но их кадровый состав в абсолютном большинстве – совершенно такой же планктон, с его неизбывной мечтой о статусной должности и престижной иномарке (в идеале – с мигалкой). Есть, правда, ещё немало горячей молодёжи в странах к югу от наших границ – но что-то не видно в Кремле такого Мао, у которого хватило бы духу изваять для этой молодёжи руководящую красную книжицу. Впрочем, быть для этого кремлёвским обитателем, может, и необязательно. Вон, даже уроженец Бурятии гражданин Тихомиров сумел же как-то найти с некоторым количеством южных юношей и девушек общий язык.

А можно как-нибудь обойтись без хунвейбинов? Наверное, можно. Но для этого, как минимум, требуется глубоко перепахать мозги целому поколению наших сограждан. Избавив коллективное сознание от кучи вещей, которые ещё вчера считались невероятно ценными. И такая социальная модернизация должна быть гораздо более глубокой, чем на это в принципе способен сегодняшний госагитпроп.

*  *  *

Такие масштабные изменения в социальной ткани необходимы для решения, казалось бы, достаточно скромной задачи: всего лишь научиться жить не хуже других. Страшно даже подумать, что на самом деле нужно для того, чтобы поднять ставки. Не вставать в ряд других, а попытаться опередить их. Претендовать не на место Китая в мировом разделении труда, а, скажем, на место США – т.е. не тех, кто копирует, а тех, кто создаёт образцы.

Для решения этой задачи требуется подбирать совсем других людей. Не функционеров, а авантюристов. Не «чистых» в культурном отношении – а, напротив, «нагруженных» традицией, ибо только она даёт основания говорить как право имеющий. Но такая вовлечённость не должна противоречить открытости – в некотором смысле такие люди должны быть ещё бОльшими «глобалистами», чем первые. Ибо они всю мировую культуру должны воспринимать как свою. В самом прикладном, практическом смысле – рассматривать её как своё поле действия. А значит – знать это поле и уметь на нём работать.

В открытом мире любая «локальная» уникальность имеет шанс сохраниться, выжить только в том случае, если она становится всеобщим образцом для подражания. Это значит, что опровергать общепринятые образцы имеет смысл только в том случае, если ты точно уверен, что твоё решение лучше, чем любое другое из существующих в мире. Суметь для этого набраться наглости – но и быть при этом способным на любом уровне ответить за базар.

В сказках такие авантюристы – это те самые «третьи сыновья», идущие прочь от родительского дома искать счастья за тридевять земель. К сожалению, из дописьменных источников до нас дошли лишь те кейсы, которые имели своим финалом возвращение героя верхом на белом коне, с болтающейся у стремени головой дракона, венценосной секс-бомбой на седле и полцарством в придачу. Статистическое соотношение такого рода успехов к неудачам, увы, осталось за кадром. Но и чёрт бы тогда побрал всех остальных, раз они неудачники.

Проблема в другом: нет у нас в России столько «третьих сыновей». Сегодняшние сыновья и дочери – чаще всего первые и единственные у своих папы с мамой, нещечко и последняя надежда. А значит, именно первенцам и наследникам придётся идти путём третьих сыновей, бросая на произвол судьбы родителей с их обременительным наследством. И здесь в перспективе может развернуться такая драма конфликта отцов и детей, которая будет в чём-то пострашней и шейха Тихомирова с его «чёрными вдовами», и даже председателя Мао с его хунвэйбинами.

*   *   *

Ближайшее из полей такого конфликта – это образование. Высшее образование в России – в том виде, как оно есть сейчас – подлежит сдаче в утиль. Именно оно является главным механизмом консервации и воспроизводства отсталого, нежизнеспособного в ХХI веке позднесоветского уклада. Именно там работает на полную мощь фабрика, продолжающая исправно выдавать на-гора готовых жителей общества прошлого. Беда начинается с уровня базовой концепции – ВУЗа как места для получения «специальности».

Прошлым летом у меня вышел один спор о пяти направлениях модернизации, обозначенных президентом Медведевым в статье «Россия, вперёд!» Я говорил, что раз в списке пяти отсутствует такая позиция, как образование – все остальные направления не имеют смысла; можно хоть сельское хозяйство вписывать, даже лучше будет. Контрдоводы моего оппонента состояли в том, что менять образование само по себе, не указав «для чего» – ошибка, и привести это может лишь к бесполезной административной суете.  Каждый из споривших остался при своём мнении, в силу различия подходов: для меня сам подход к высшему образованию как системе подготовки людей для каких-то конкретных «отраслей экономики» – уже сам по себе является редукцией университета до уровня «продвинутого ПТУ».

Для того, чтобы это понимать, не нужно быть теоретиком. Достаточно взглянуть на людей силы и власти в нашей стране: большинство из них – откровенные недоучки. И дело вовсе не в том, что быть недоучкой хорошо. Просто в наших вузах учили – и продолжают учить – не тому.

Да, тебя могут научить управлять чужими предприятиями – но нигде не научат создавать собственные. Научат разбираться в законах – но не писать их. Научат работать чиновником – но не строить государство. Научат вести учёт денег – но не управлять капиталом. Научат любой из существующих областей естествознания – но не расскажут, как открывать новые. Научат любой из точных наук – но не сделают ни теоретиком, ни изобретателем. Научат, наконец, истории философии во всех её подробностях – но не научат мыслить.

Фундаментальное отличие университетского (в изначальном смысле) образования от прикладного: его задача – не передать навык, а открыть дверь в неведомое и непознанное. Чтобы на выходе были не те, кто точно знает, какое место в жизни он займёт, а те, кто способны создать своё место сами.

Изобретатели, предприниматели, новаторы, авантюристы. «Иные», если угодно, по отношению к окружающему их социуму.

*   *   *

Если возвращаться с высот духа на твёрдую российскую землю, то факты таковы. В российских ВУЗах учится примерно семь миллионов человек, из которых до половины точно знают, что они зря просиживают штаны. В ВУЗы поступают почти все окончившие школу; мы идём ко «всеобщему» в/о. При этом качество вузовского образования упало ниже плинтуса, содержание – либо советская архаика, либо безнадёжная вторичность по отношению к мировому уровню. Большей части студентов неспециальные вузовские знания в принципе не нужны, но нужен диплом. Меньшинству – наоборот, знания нужны отчаянно, но эти знания должны быть радикально другого качества.

Вывод: система высшего образования в России – мусорная свалка, на которой, в силу сложившейся социальной структуры, молодые люди вынуждены проводить не менее шести лет жизни. И это – в наиболее активном, важнейшем возрасте от 18 до 25 лет. И это – в обществе, рассчитывающем модернизировать экономику и создавать инновации.

«Вон из вуза!» — это не значит, что не нужно учиться. Учиться именно что жизненно необходимо, много и постоянно, и не шесть вузовских лет, а всю жизнь. Но сегодня это необходимо делать самим, и единственный путь – учиться вне стен полумёртвых образовательных институций. Объединяться в сообщества, создаваемые для совместного получения знаний.

«Куда же без диплома»? – скажут мама и папа (да и социальные институты, стоящие за их спинами). Здесь – первое из полей потенциального конфликта отцов и детей. Конфликта, сколь неизбежного, столь и необходимого для того, чтобы новое поколение могло надеяться когда-нибудь выйти из тени.

Поколение «ноль»

(Синопсис II: «исходники». Текст пятый. 1, 2, 3, 4)

А небо

всё точно такое же,

как если бы ты

не продался.

Егор Летов

Профессиональные репортёры с НТВ невольно сказали больше, чем хотели сказать, когда назвали свой фильм «Поколение ноль».

Из закадровых спичей Екатерины Гордеевой ясно, почему они остановились именно на этом названии. Выросли, мол, циники и приспособленцы, ничего из себя не представляющие. Но это тезис, который нам хотела протранслировать ведущая. И говорит он, кстати, более про неё саму, чем про объект её наблюдений.

Что именно?

Гордеева – из того самого энтевешного УЖК (Уникальный Журналистский Коллектив – так они некогда именовали себя), самого пафосного из журналистских сообществ 90-х. Она чуть помладше, чем их главные звёзды эпохи акме; но по языку, приёмам, разворачиваемой в рассуждениях картине мира – ничем не отличается от своих старших товарищей, этих престарелых комсомольцев с усталой брезгливостью на лицах.

Подростки начала 80-х, молодёжь начала 90-х. То есть те, кто прямо предшествует «поколению ноль». Самое, пожалуй, больное из всех наличествующих поколений.

Его лидеры сдали и предали всё и вся, несколько раз за одну жизнь сменив веру. И продолжают менять её непрерывно, даже и теперь: из советских комсомольцев – в перестроечные демократы, из демократов – в эффективные менеджеры, из менеджеров – в национально-ориентированную бюрократию, из бюрократов, уже сейчас – в либеральные модернизаторы. Это из них вербовались кооператоры, брокеры, дилеры, киллеры, бандиты, олигархи, телепродюсеры – те самые «новые русские», безнадёжные маргиналы и хозяева жизни одновременно. Инфантильные подонки с миллиардными активами и личным кладбищем у каждого второго за плечами, получившие доступ к любым благам и развлечениям этого мира, но так и не способные избавиться от подозрения, что когда-то в самом начале – они сами не заметили, когда и как – их всё-таки развели.

Другой полюс этого поколения – те, кто пропустил (случайно или осознанно) свой шанс «поступиться принципами». Такие не получили ничего, то есть вообще. В геронтократической позднесоветской системе они не котировались, числились за сопливых юнцов. А потому даже застолбить себе статусную ренту, унаследовав обломок какой-нибудь значимой советской хреновины, не могли. В отличие, кстати, от более старших товарищей, избравших именно этот путь сохранения лица (и даже некого подобия ЧСД) в ходе распродажи родины. Эти же остались абсолютными лузерами, находя единственное утешение лишь в том, что они так и не продались. Но самое трагическое в их положении – временами мучиться догадкой, что единственная тому причина – их просто никто не купил.

При всей полярности и раздробленности, их объединяет ещё кое-что, кроме депрессий и пораженчества. Это рождённый на сломе старой морали страх – перед теми, кто придут и спросят: а что ты – вот ты сам, лично – сделал по-настоящему достойного в своей жизни? Неизвестно даже, кто из них боится этого больше – мерзавцы, обременённые деньгами, властью и славой, или лузеры, обременённые собственным безволием и бездействием. Проблема в том, что и те, и другие когда-то росли в советском детском саду, и честно мечтали стать космонавтами.

А кто это – те, кто придут и спросят? Вернее, даже не так: кто имеет право задавать вопросы и выносить вердикты?

В названии фильма Екатерины Гордеевой – «Поколение ноль» – оказалась зашифрована их невротическая, болезненная реакция на этот вопрос.

«Ноль», как позиция, обладает мощнейшей символической энергетикой. Это центр системы координат, начало и конец мироздания – именно в точке «ноль» Декарт когда-то увидел место Бога во вселенной. Ноль – начало любого нового процесса, но к нему же всегда устремлён и final countdown, последний финальный отсчёт.

Назвать первое несоветское поколение, выросшее при Путине, «поколением ноль» — значит выдать себя с головой. Обнаружить подсознательный, пещерный страх перед теми, кто наделён правом судить. По кому отныне придётся мерить самих себя, отсчитывая в прошлое.

Откуда оно у него взялось, это право? Таков каприз истории. Именно «поколение ноль» стало первым в череде поколений, не сопричастных позору 1991 года, то есть не несущим ответственности за состоявшийся в тот момент размен первородства на чечевичную похлёбку. Все остальные в той или иной форме несут это бремя исторического поражения – в котором есть и их доля, состоящая либо в участии, либо в неучастии. «Последние комсомольцы» — те, кто призван был защищать свою страну, а вместо этого оказались в первых рядах тех, кто её сдал, чувствуют это особенно остро.

Фильм Гордеевой – это их превентивная истерика. Попытка прокричать в эфир «грядущим следом»: «Вас нет! Вы никто! Вы не имеете права!» Попытка тем более неубедительная, что в качестве основного доказательства теоремы про «ноль» работает сравнение с самими собой: «Это циники. Приспособленцы. А значит — такие же, как мы».

При том, что это не так. У «поколения ноль» нет и никогда не было этого трагического выбора 90-х — между преступлением и недеянием. Как нет и установки на успех любой ценой. Лидеры этого поколения ничуть не менее амбициозны, чем старшие, но они не хотят идти по трупам ради того, чтобы получить всё и сразу. Они готовы играть вдолгую; у них сложный, дифференцированный образ успеха, в котором сочетаются верность принципам и готовность к компромиссам. То, что для людей 90-х выглядит как утопия – добиться своего, не изменив себе – «поколением ноль» воспринимается как практическая, реалистичная задача. В этом так называемая «прокремлёвская молодёжь» абсолютно ничем не отличается от своих сверстников из числа «несогласных» — те и другие карьеристы, но и тем, и другим важно при этом действовать в соответствии со своими убеждениями.

Характерен типа позитивный образ андеграундного рэпера, который фальшивым голосом исполняет плохо написанные тексты, и уже только поэтому обречён прозябать в безвестности (по крайней мере, до тех пор, пока не научится или петь, или писать стихи). Это полностью ложится в дуалистическую картину мира образца 90-х: либо ты циник, либо лузер. Но уже не имеет ничего общего ни с реальностью 2010 года, ни с ценностями людей из «поколения ноль».

Но фильм в итоге всё равно вышел хороший. Поскольку Гордеевой удалось сказать в нём не только то, что она сама хотела сказать, но и то, чего говорить она ни в коем случае не хотела. Такой фокус телевизионного жанра: пытаешься заглянуть в замочную скважину – и вдруг видишь внутри, по ту сторону… себя.

На месте президента Медведева я бы очень внимательно смотрел в эту прорезь, оказавшуюся зеркалом. Ведь сам Медведев – из той же «молодёжи 90-х», что и журналистка Гордеева. И он точно так же решает  общую для всего своего поколения дилемму: «получить всё» или «остаться собой». Эти выросшие при Путине молодые люди – «поколение ноль» – сегодня его основная ставка. Но далеко не факт, что у него получится говорить с поколением на его языке.

К «ветеранам молодёжной политики». «Открытая» часть «закрытого» письма

(Синопсис II: «исходники». Текст четвёртый. 1, 2, 3)

Я обращаюсь к тем, кого знаю лично. К известным, уважаемым и зарекомендовавшим себя людям, чьи имена стали знаковыми для той среды, которую у нас принято называть «молодёжной политикой». К Роберту Шлегелю и Максиму Мищенко, Ире Плещёвой и Андрею Татаринову, Руслану Гаттарову и Владимиру Васину, Марине Задемидьковой и Никите Боровикову, Алексею Филонову и Владимиру Бурматову, и ещё очень многим, кого я здесь не назвал, но кто мне от этого ничуть не менее дорог. А ещё – к тем сотням и тысячам активистов, с кем мы лично не знакомы, но заочно знаем друг о друге.

В общем, хватит реверансов. Я просто хотел бы поговорить.

«Молодёжкам» скоро уже пять лет. Большинство из вас прошли в них за это время огни, воды и медные трубы. Не сказать, чтобы работа в молодёжной политике открыла кому-то доступ к реальной власти или большим деньгам. Но известности, популярности, подчас даже славы, статусных позиций – сколько влезет.

А ещё – опыт общения, десятки, сотни и тысячи знакомств, как со сверстниками, так и с самыми влиятельными людьми из старших. Непередаваемый, ни с чем не сравнимый драйв от участия в политике, от возможности почувствовать свою сопричастность к знаковым событиям новейшей российской истории. Список можно продолжать, а можно и нет – он у каждого свой.

Но давайте зададимся вопросом: могут ли те, кто сегодня приходит в ваши же движения – «Наши», «Молодая Гвардия» и другие – рассчитывать на такой же взлёт, который был у вас самих?

Положа руку на сердце – ой, вряд ли. За прошедшие годы в «молодёжках» сформировалась своего рода аристократия, что-то типа касты многолетних, заслуженных «молодёжных политиков». Им и выступать от имени своих организаций на митингах и телеэфирах,  заполнять всевозможные политические, общественные и молодёжные советы, палаты и т.п.

А что же теперешние первокурсники, которые, как вы когда-то, идут в «молодёжки» искать свой шанс?  Им придётся подождать. Сколько? Никто не знает.

Для любой профессиональной сферы формирование такого рода «элиты», может, и норма. Но для молодёжек – нормально ли?

Разве такая консервация не противоречит всему тому, о чём все столько лет кричали на площадях и спорили на собраниях – «карьерный лифт», «молодёжь во власть», «обновление страны»?

С другой стороны, учащемуся первого или второго курса вуза, не достигшему подчас и двадцати лет, не зазорно позиционировать себя как «активную молодёжь». Но к лицу ли это будет ему же самому через пять лет? У многих из сегодняшних «молодёжных лидеров» первого эшелона уже есть не только дипломы (либо даже учёные степени), не только машины и квартиры, но и семьи, и подрастающие дети. А у кого нет – тем пришло время об этом думать.

«Пап, а ты кем работаешь?» – «Молодёжным политиком…» «Я тоже, когда вырасту, хочу работать молодёжным политиком…»

…Есть люди – у нас с вами немало таких знакомых – с которыми об этих вещах говорить бессмысленно. Они до последнего будут держаться за любую формальную позицию, какой бы бесполезной для них она ни была. Вы – я это знаю – другие. Вы – лидеры, амбициозные, сильные, яркие, кто сумел выбиться из тысяч и тысяч конкурентов. Одно это – вполне себе рекомендация. Но только не в собес, хотя бы и «молодёжный».

В премьер-лигу, если угодно. Мне кажется, пора уже туда шагнуть.

Почему именно сейчас? Очень просто: начинается новое десятилетие и новый политический цикл. Вы все – молодёжные звёзды 2000-х, «поколение ноль», как выразилась журналистка Гордеева. Находясь в десятых, оставаться в роли «молодёжи нулевых» – то же самое, что повесить на грудь плакат с надписью «меня зовут Вчерашний День», и ходить так по улицам. В новом десятилетии неизбежно придет своя, другая молодёжь. А мы с вами, дамы и господа, из молодёжных штанишек уже выросли. Даже если кто-то пока ещё по инерции продолжает их носить.

Время обновлять гардероб.

Под этим углом, мне кажется, только и имеет смысл вести ставшие столь модными в последнее время разговоры о «будущем молодёжной политики». Главная, самая насущная для неё задача – это запуск процесса смены поколений внутри себя самой. Иначе – упадок, загнивание, деградация; просто в силу объективного противоречия между декларируемыми идеями и собственной же практикой работы. Пять лет – срок более чем достаточный для обретения политического опыта: у нас в стране весь парламентский цикл имеет такую протяжённость. Дальше уже надо получать аттестат политической зрелости и переходить из молодёжной политики в реальную.

Не пускают? Не замечают? Не дают? Все «места» этажом выше уже заняты народными артистами, олимпийскими чемпионами и разнополыми содержанками сильных мира сего? Будто мы с вами не в курсе, что в честной конкуренции с нами, если только она не будет вестись в их собственном виде спорта, любой из этой публики проиграет. Но зачем нам претендовать на их роли? Ведь на самом деле политиками не назначают. Ими становятся. То есть создают себе места сами.

Вот и давайте этим займёмся.

Нет ни смысла, ни героики в том, чтобы просто взять и уйти из «молодёжки» в никуда, обнулив свой успех прошлых лет. Задача в другом: конвертировать накопленный за прошлые годы потенциал в реальные активы. Которые бы давали возможность говорить с позиций силы, а не как «наша будущая смена», снисходительно похлопываемая по плечу большими дядями.

Что для этого нужно? «Свобода СМИ»? «Честные выборы»? Внезапное обострение гастроэнтерологической хвори у кого-нибудь из вышестоящих начальников?

Нет, только одно. Наша с вами собственная экономическая самодостаточность. Свои деньги – это и есть свобода. Лично для каждого из нас. А ещё – для десятков и сотен тысяч наших сверстников, которые защитят нас и нашу собственность, если кто-нибудь захочет её присвоить. Этот второй пункт тоже обязателен: олигархи 90-х, создавая благополучие исключительно для себя, причём за счёт других, не учли того, что однажды и за ними тоже придут.

Да, вы меня правильно поняли. Я предлагаю начинать строить собственное дело. Не надо пугаться «другой специфики»: действительно, на это способен далеко не каждый, но это именно что задача для людей с лидерскими качествами. Вот и выясним, чего стоят уже заявленные нами претензии на лидерство.

Да, нам уже сообщили, что профессия будущего – инженер. Это значит лишь одно: главным будет тот, кто сумеет нанять этого самого инженера на работу.

Время ловить волну модернизации – не в качестве её пропагандистской обслуги, а в роли основных выгодоприобретателей. Создать собственный капитал в пространстве «умной экономики», проектируемой сейчас теми, кто пять лет назад проектировал «молодёжную политику».

Потом, на следующем ходу, мы обязательно вернёмся в политическую сферу – но уже не в качестве наёмных стажёров, а в качестве её хозяев. Не тех, кто хором поёт гимны, а тех, кто заказывает музыку.

Да, это довольно долгий путь. Но кто сказал, что, перестав быть молодёжными, мы не остались при этом молодыми?

Гуманитарные машины

(Синопсис II: «исходники». Текст третий. 1, 2)

Конечно, у нас не столько книжный клуб, сколько клуб читающих. Разница в нюансах, но они-то и важны.

Когда я думаю о том, что из уже известных, «до-цифровых» форматов текста было бы естественнее всего читать посредством e-ink планшета, на ум сразу приходят как раз те самые советские «толстые журналы». Жанр, совершенно вроде бы умерший в эпоху интернета; но ведь ещё вчера! Миллионные тиражи, знаковые имена, чуть ли не секты адептов, противостояние брендов – «Знамя», «Октябрь», «Новый мир»… Именно там долгое время был нерв русскоязычного литературного процесса, и с тех пор, кажется, лучшего места для него так и не появилось.

А ведь удобно, если помечтать. Тексты, с одной стороны, достаточно длинные – с компьютера не прочтёшь. С другой, и никак не ПСС классиков на тысячу страниц; объём текстов как раз вписывается в быстрый ритм жизни. С третьей – не так уж и важно оформление; там-то всегда было главное буквы, а не картинки. Опять же – один раз скачал по подписке номер журнала, и читай его потом; как раз успеешь всё осилить до выхода следующего, а, значит, и найдёшь свой постоянный ритм чтения.

В общем, если бы существовал хоть один актуальный «толстяк», выходящий в формате цифровой книги, я рано или поздно стал бы его преданным читателем.

Но проблема не в том, что оставшиеся ещё толстые журналы не предоставляют сегодня такого или подобного сервиса. И даже не в том, что они сегодня столь маловлиятельны (даже у самых известных число подписчиков не превышает несколько тысяч – меньше, чем среднесуточная аудитория Либерти.ру). Проблема в том, что, в отличие от прошлых времён, сегодняшние редакции толстых журналов представляют исключительно самих себя и узкого круга преданных друзей. А значит, и неинтересны никому, кроме этого круга.

Вот как об этом пишет Мария Сергеева:

Глянец – это вестник модной индустрии. Вестником какой индустрии могут быть толстые журналы? Точнее, есть ли у нас та самая индустрия интеллектуальных услуг? В США, скажем, большим успехом пользуются толстые ежеквартальные сборники с опубликованными продуктами интеллектуальных центров. У нас пока существует масса разной степени потасканности блогеров на продажу, но где те продукты, о которых мы можем коммуницировать? Бесконечный диалог о том, кто больше Путина любит-не любит.

Со своей левацкой колокольни, но в общем то же самое обнаруживает и Вячеслав Данилов:

Обратите внимание на то, каким образом к концу 00-х началу 10-х восстановили свое интеллектуальное могущество толстые журналы! Правда теперь они называются не «Новый мир» и «Октябрь», - а «Татлер», GQ, «Эсквайр», «Афиша». Теперь на их страницах интеллигенция снова жалуется...

Русский глянец – это «жмеринка» на выезде (пусть даже будет «жуковка», без разницы). Местечковые звёзды, местечковая барахолка, местечковый унылый трёп. Глянцевые журналы успешны как бизнес-модель? Дай Бог; но ведь весь этот успех есть не более чем производная от успеха обслуживаемой ими индустрии престижного потребления, этой странной фабрики по производству дорогого шмотья из сибирских углеводородов. Чтобы придать выставленному на продажу шмотью интеллектуальный лоск, его теперь всё чаще разбавляют опусами местных лоханкиных (от Будберга и Ремчукова до Быкова и Лимонова), кои рекрутируются оптом и в розницу прямо на ближайших пунктах приёма вторсырья. Амбре бомжатины перешибает втюхиваемый тут же дорогой парфюм, на фоне коего их суждения «времён Очакова» (которое пиво) даже слегонца канают на винтаж.

То-то Данилов, вижу, уловил своим чутким кое-в-чём философским носом веющий с глянцевых страниц аромат ностальгии.

И тем не менее главное, что даёт глянцу гигантскую фору по сравнению с большинством других способов изводить русские леса на макулатуру – тот факт, что глянец, действительно, есть часть какой-никакой, но всё-таки индустрии. В то время как толстые литературные журналы, увы – самоценны и самодостаточны. Потому и влачат дни в нищете и забвении.

А ведь, в контексте большого литературного процесса, формат-то у них роскошный. Представьте: есть популярные писатели, само имя которых является знаком качества. Делая крупные произведения, они отдают их частями на публикацию в журналы. В результате постоянная аудитория подписчиков первой, «на лету» получает доступ к новинкам – то есть уникальную возможность читать и обсуждать то, что завтра будут читать и обсуждать все остальные. Это сразу даёт такой аудитории привилегированный статус – а значит, мотивирует других к покупке подписки. Постоянная, «ядерная» читательская аудитория становится очень качественной, вырабатывает вкус к хорошим текстам – и транслирует его на более широкий круг. В свою очередь, тексты, прошедшие журнальную «обкатку», и получившие уже на этом этапе крайне ценную обратную связь от подписчиков, потом издаются уже в книжном формате на более широкую аудиторию – и такие-то книги получают высокий шанс стать бестселлерами. Всё это работает в длинном календарном ритме, как хорошо отлаженная машина.

Сегодняшняя русскоязычная «сетература» – жалкие остатки той былой роскоши. Блогосфера – ни разу не машина, и даже не поле для работы машин. Это ярмарка кустарных поделок. Какими бы творцами и писателями ни мнили себя её авторы, цена им и их текстам – пятак в базарный день. Что и доказал недавно мелкий харьковский авантюрист Бигдан, чуть не «одной левой» заработавший первое место в рейтинге русскоязычных блогов. Впрочем, денег этот мегаблогер со своего блога получает как средней руки офисный клерк – и это при адской загрузке по времени в сочетании с полузаконным копипастингом без ссылок на источники. Но это говорит лишь о том, что с экономической точки зрения мы имеем дело с мелкотоварным деревенским ремесленничеством доиндустриальной эпохи – сколь трудозатратным, столь и малоэффективным.

Индустриализация глобальной деревни – вот актуальная задача момента. Модернизационная, если хотите. Производство и распространение текстов в интерактивных средах должно пройти ту же стадию, что и товарные производства в эпоху промышленной революции. Нужны именно что фабрики, но не «смыслов», а коммуникативных кампаний.

Продолжение следует

Избавиться от книг

(Синопсис II: «исходники». Текст второй. 1)

Второй текст серии — о книге. Книга — наша основная ставка в ходе «революции в умах». Не только в переносном смысле. Как известно, Синьхайское восстание в Китае, положившее конец не только «манчжурскому игу» династии Цин, но и монархии как таковой, было организовано «литературным обществом» Вэньсюэшэ — группой интеллектуалов в погонах, которые поначалу просто время от времени собирались почитать книжки.

Это я так рекламирую Книжный Клуб Либерти.

Сам текст:

Я сижу в кофейне. За окнами Тверская. На моем столике — ноутбук, стакан сока... и книга. Пергаментного цвета обложка с французским заглавием будто переплетена крест-накрест красными упаковочными лентами. По лентам бегут белые буквы кириллицы: «Не надейтесь избавиться от книг». Умберто Эко и Жан-Клод Карьер. Далее

Но Эко и Карьера мы будем обсуждать лишь через неделю. Завтра же — разговляемся колбасой. Ибо Пасха.

(Продолжение следует)

Наша пасха

(Синопсис II: «исходники». Текст первый)

Вторая серия «синопсисов» начнётся с объявления.

В самое ближайшее время мы сообщим о смене владельца сайта Либерти.ру. По доброй воле его нынешнего владельца, главы ФЭП Глеба Павловского, и нашему обоюдному согласию начат процесс перехода сайта в собственность команды, которая его делает последние полтора года. То есть к нам самим.

Де-факто это уже произошло какое-то время назад. Однако де-юре сайт Либерти вплоть до начала апреля оставался проектом ФЭПа. Поэтому на ближайший период смена владельца будет единственным видимым изменением: я останусь в роли руководителя проекта, а Вячеслав Данилов – в роли его главного редактора. Но это только кажется, что ничего не изменяется. На самом деле меняется всё.

Говоря о пасхе, я имел в виду скорее ветхозаветную версию праздника. Ту, которая описана в книге Исхода.

Разумеется, из меня такой же Моисей, как из Г.О.Павловского – фараон. Да и не то чтобы мы так уж сильно мучали Фонд Эффективной Политики жабами, мошками и моровой язвой. Если и существовало какое-либо противоречие, то исключительно на уровне целеполагания. Базовая концепция Либерти.ру предполагала, что сайт будет работать как коллектор сигналов обратной связи на действия власти от различных социальных сред. Мы же, как формирующийся в недрах «обслуживающего» политконсалтинга 90-х (но вместе с тем и в противовес ему) новый центр влияния, нуждались в первую очередь в собственном медиа. В невозможном, кажется, коктейле из «Вех» Гершензона и ленинской «Искры».

Именно эта концепция и станет во главу угла на обновлённом Либерти.ру. Наша ставка – это революция в умах, осуществляемая контрреволюционерами и лоялистами – с тем, чтобы обеспечить качественные изменения в обществе, минимизировав неизбежные при таковых потери. Мы понимаем Liberty, свободу, не как «естественное» состояние ушедшего от цивилизации и её ограничений человека, а как наиболее дорогое и сложное цивилизационное благо, производство и воспроизводство которого является основной задачей всех общественных институтов, включая и институты власти. Свобода – не то, что существует само по себе (сдерживаемое лишь режимными барьерами), она создаётся искусственно, и затраты на её производство и защиту невероятно высоки.

Но, несмотря на все эти издержки, свобода, в любом случае, лучше несвободы.

Понимание свободы не столько как предмета борьбы, сколько как инженерной задачи, влечёт за собой набор обязательств. Инженерный подход предполагает культ знания – и, следовательно, разума, как в аналитической, так и в творческой ипостасях. Знание лучше незнания – тезис не всегда бесспорный; но в нашем случае именно так. С другой стороны, никакое знание не самоценно. То знание, которое невозможно использовать в качестве инструмента понимания или  материала для творчества, нельзя рассматривать иначе как тяжелое бремя. Инструментальное – необязательно прикладное; но никогда не «знание ради знания».

При всей нашей видимой публичности, долгое время мы, как группа, действовали на самом деле в тени. Не только нашими интеллектуальными продуктами, и даже не только нашими политическими инструментами, но и самими нашими публичными ипостасями действовали другие. Мы создавали политическую философию «путинизма второго срока», ту самую, которую защищают сегодня нынешние «охранители», и которую атакуют «борцы с режимом». На наш взгляд, и первые, и вторые попросту застряли в «позавчера».  Во «вчера» остались те, кто всё ещё дискутирует на страницах деловой прессы вопрос о взаимной очерёдности модернизации экономики и политических реформ.  Мы считаем эту развилку тоже уже пройденной: сегодня выбор путей диктуется не политэкономическими воззрениями учёных мужей, а условиями выживания России как социального и хозяйственного целого в сколь-нибудь долгосрочной перспективе.

Мы – впереди; другие идут по нашим следам. Полтора года назад, когда политический и экспертный бомонд ещё вовсю обсасывал наживку «медведевской оттепели», мы настаивали на первоочерёдности ревизии докризисных стратегий развития, с основным акцентом на модернизацию производства. Ещё прошлой зимой призыв к пересмотру «Стратегии-2020» воспринимался на грани политического хулиганства (сегодня это – официальная доктрина ИНСОРа), а высказанная публично мечта о русском автомобиле на уровне мировых стандартов вызывала всеобщий смех. Кажущийся столь неуместным сейчас, когда есть уже и «Маруся», и запускаемый в массовое производство прохоровский гибрид – и это, мы уверены, только начало.

Теперь, когда слово «модернизация» звучит буквально из каждого утюга, проигравшие предыдущий раунд адепты «оттепели» кивают, как китайские болванчики, делая вид, что она и есть то самое, что они всегда имели в виду. Впрочем, здесь они вполне традиционны, чтоб не сказать консервативны. Обычай русской политической культуры – время от времени обновлять основной термин, которым принято именовать всё хорошее и светлое, не меняя, впрочем, ничего, кроме собственно термина. Сегодня нас пытаются убедить, что модернизация – это просто новый синоним всё той же «оттепели», ибо как же иначе?

Не то чтобы мы радовались вторичности титульных «мозговых штабов»  и политконсалтинговых структур, приписанных к тем или иным кремлёвским башням. Мы бы предпочли иметь конкурентов, сильных по существу, а не только по статусу. И всё же идти путём первооткрывателей – всегда не только тяжёлый труд, но и захватывающая авантюра. Мы продолжаем держать дистанцию: в то время, как другие лишь обсуждают возможность изменений в политической системе, мы уже осуществляем эти изменения изнутри неё самой.

Сегодня наша основная ставка – избирательная кампания 2011—2012. Кампания, которой суждено предопределить всю политическую историю России десятых. Именно в ходе этой кампании на арену впервые выйдет то самое «поколение ноль» — уже не в качестве инструмента чьей-либо политики, но в качестве её самостоятельного субъекта. «Ноль» – картезианская точка отсчёта, центр системы координат. Он же – единственно возможная ставка «по ту сторону» красного и чёрного (красного и белого, оранжевого и синего – любая пара цветов на выбор);  Именно он изображён на металлической плите, лежащей посреди кремлёвской брусчатки в минуте ходьбы от офиса редакции Liberty.ru – нулевой километр российских автодорог.

Путь в тысячи ли начинается с первого шага, пугал когда-то Лао-цзы своих китайцев. Но это – если идти пешком. Если двигаться на автомобиле, то с нажатия педали газа. Мы на неё пока ещё не нажали. Но мы уже вставили ключ в замок и завели мотор.

Следующие синопсисы – развёртка нашей «дорожной карты». Ждите обновлений.

Продолжение следует

Про демографию

У Чиркунова в ЖЖ, по его региону:

Вот эти два самых больших утолщения, 40-55 и 15-30 — это и есть два опорных поколения страны. Десятые — это процесс передачи её от первых ко вторым. Вопрос в том, как именно он пройдёт.