Алексей Чадаев

Где находится и как организовано пространство, в котором действует политтехнолог?

Это пространство – разрыв между двумя достаточно плотными, «разогретыми» средами. Назовём одну «политикой для политиков», а вторую – «политикой для людей».

Ключевое отличие первого от второго следующее.

Политикам важно не «кто что сказал», а «кто победил». Призом в политике является власть, всё остальное – лишь средства борьбы за неё. Автоматически средства оказываются вторичными по отношению к задаче, и воспринимаются лишь под углом эффективности.

«Простым людям», напротив, важно именно «кто что сказал», причём здесь и сейчас (их память в целом весьма короткая). Кого выбрали, как фамилия выбранного – вопрос пятый, все одним миром мазаны. Темы, которые действительно волнуют их самих, от сферы собственно политической предельно далеки, они почти никогда с ней не пересекаются, даже когда это т.н. «общественно значимые проблемы».

Задача политтехнолога на кампании, таким образом, сводится к тому, чтобы поговорить с людьми на важные для них темы. А голоса за своего кандидата собрать как «комплименты» за интересный разговор. Вроде перевёрнутой шляпы уличного музыканта, только сыплются туда не монетки, а голоса. Именно поэтому главной помехой политтехнологу является сам кандидат – чем больше он присутствует в кампании (не как персонаж баек о наболевшем, а как действующий политик) – тем труднее людям поверить, что собственно голосование есть просто бесплатное приложение к «разговору о важном». Поэтому да: идеальный кандидат – это сиамский кот.

Кампания, таким образом – это когда люди собрались, поговорили о важном и значимом, поняли (почувствовали) для себя что-то и выразили благодарность за это возникшее новое понимание (чувство) голосованием за тех, кто помог им его обрести. И забыли – до следующей кампании. А для политика то, что для людей вопрос десятый (галочка в бюллетене) и есть вопрос номер ноль, один, два и три.

Иными словами, политтехнолог никого не обманывает и не разводит. Каждый получает своё – в рамках своей системы приоритетов. Люди получают коммуникацию, политики – голоса.

А сам политтехнолог – деньги. Которые для него, по той же логике, должны быть важнее, чем власть (иначе он сам шёл бы в политики), и важнее, чем любая коммуникация (иначе он шёл бы в социальные мыслители или проповедники). Поскольку именно деньги в его роли единственный возможный приз, он обязательно должен быть адептом Маммоны. Иначе либо его снесёт из профессии, либо ему снесёт крышу.

Как, собственно, со всеми нашими «жмейкерами» и произошло. В том-то и дело, что никто из них не хотел (да и не мог, как советский человек) сделать деньги своей главной религией. Одни видели в деньгах лишь ключ к престижному потреблению и разного рода гедонизму (т.е. любили получаемые за деньги блага больше самих денег). Другие видели в зарабатывании денег лишь временный способ продержаться-перебиться, а потом рвануть куда-нибудь «в подлинное». Третьи сами захотели в политику, т.е. в борьбу за власть. Четвёртые (каковых большинство) отчаянно демпинговали, т.е.опять же снижали цену своей работы и капитализацию рынка в целом.

Проиграли – все.

Сегодняшнее утро начал в кофейне с сырников и яблочного фреша. Сидя у окна и глядя на едущее мимо Садовое, часа два читал «Отягощённых Злом», пока не дочитал до конца.

По странному стечению обстоятельств, рядом группа старшеклассников прогуливала первые пары. Хорошие мальчики и девочки из приличных семей, с айфончиками. Курили, гоняли официанток и максимально демонстрировали собой иллюстрацию к известному перестроечному анекдоту «какой класс? — буржуазия!» А когда официантки отходили за едой, готовились по конспектам к физике (кою прогулять решилась лишь парочка мальчик-девочка, явно более интересующиеся друг другом, нежели школой).

Короче, мы в их годы были на пустыре или в подъезде с бутылкой пива либо палёного слнчевбряга; а для их поколения уже шоколадницы стоят.

Всё по учебникам — девочки на несколько лет взрослее мальчиков, которые совсем охломоны. Но и те и те — дети детьми, смотрящиеся совсем по-детски, без каких-либо признаков взросления (его заменила ускоренная социализация). Представить их в сообществе типа «флоры» мне крайне трудно; они вписаны в ткань потребительского социума, для их поколения он уже существовал всегда. Вписаны самой установкой на потребление, связаны вещами и укладом.

Они никуда не уйдут. Никакой самопальный гуру вроде Носова-младшего их никуда не увлечёт. У них взрослые, внепоколенческие образцы и ориентиры. Их слишком мало, чтобы из них образовывались какие-то «лишние»; ибо и во взрослом мире — сплошь вакансии, которые легко занять и на которых комфортно пребывать. В «Шоколадницах» и «Кофе-хаусах» — много свободных мест; в разы больше, чем даже за партами.

Они — отягощённые добром. В основном родительским, но если брать шире — вообще всем тем добром, которое оставили предыдущие поколения и которым чтобы даже просто пользоваться, нужно тратить много времени и сил. А освоение — это ведь вдобавок и увлекательное дело, и продолжаться может сколь угодно долго.

Вещное связывает, обременяет. Предметность — гири не только на ногах, но и на мышлении. Вещи — это опредмеченные идеи, но идеи — чужие, не твои. Чтобы расчистить поле для собственных, надо минимизировать свою отягощённость добром. Ушлые решают это через ликвидацию, т.е. превращение материального добра в ликвидность, а таковую — в ещё более абстрактную материю власти. Но и то, и то при всей своей кажущейся невесомости ещё тяжелее, ещё обременительнее. Чистая сила рождается только в свободе, в т.ч. от вещного. Но это не то же самое, что нищета: она есть та же несвобода бессилия, только ещё более трудная, ещё больше ослабляющая.

А в их поколение я-сегодняшний просто не верю. В следующее — да, возможно. А этих сегодня попросту плавит в горячем шоколаде.

Ну, кстати, Тимур Алиев правильно замечает.

Продолжение. Начало — см. 1, 2.

«Описав апокалиптичные последствия изъятия запасного кабриолета у любовницы олигарха и неизбежно связанное с этим падение рейтинга власти, он предлагает «взглянуть на политический опыт 90-х под совершенно новым углом». Здравствуйте, Евгений Шлемович, родной! Ой, извините, Алексей Викторович, оказывается, вас очень просто перепутать. Вот только вы все забываете, что существование в условиях рейтинга минус три процента — это не жизнь, а выживание». (тут)

Может, оно и «выживание». Но именно в процессе этого «выживания» были созданы «Газпром», «Лукойл», Первый канал в его нынешнем виде; все по-настоящему крупные капиталы. Да и В.Ю.Сурков, например, именно в те годы проделал путь из полуподвала на 4-й тверской-ямской в 14-й корпус АП РФ. Практически всё, что определяет жизнь страны сейчас, было создано тогда, в 90-е — в хаосе развала, из обломков советского, на ходу, в режиме постоянных испытаний на прочность. Ничто не мотивирует и не закаляет так, как борьба за выживание. Люди 90-х потому и правят нами сегодня, что именно тот опыт придал им жёсткость, которой наше поколение пока не может похвастаться.

Не знаю, как мгеровский аноним, а я имел возможность близко наблюдать управление государством в условиях рейтинга в минус три процента. Я работал в Белом Доме в 97-98, и очень ясно помню тогдашний расклад. Коммунистическая Дума принимает бюджет, где расходная часть значительно превышает доходную. Печатать деньги нельзя — будет гиперинфляция. Брать в долг тоже — и так заняли у всех, кого можно; как вне страны, так и внутри. Последнее — особенно любопытно: именно тогдашняя «семибанкирщина» финансировала думскую оппозицию в её борьбе за раздутый «социальный» бюджет, чтобы потом навязывать свои деньги правительству на абсолютно грабительских условиях — на короткий срок и под высочайший процент: «пирамида ГКО» была не столько пирамидой, сколько насосом по абсолютно легальному выкачиванию денег из государственного кармана в несколько частных.

Партнёрство с иностранными инвесторами на условиях СРП, которое из сегодняшнего дня смотрится позором и национальным предательством, тогда воспринималось чиновниками чуть ли не как панацея — альтернативой, скажем, было стремительное обезлюдение Сахалина. «Молодые реформаторы» ломали голову над тем, как бы так накатить на вяхиревский Газпром, чтобы он заплатил хоть какую-то часть налогов (обсуждался диапазон от 25 до 50%), иначе вообще кранты. Шахтёры бастуют и перекрывают трассы, пенсионеры и бюджетники кое-где годами не получают зарплату, дудаевская «ичкерия», где уже вовсю разворачиваются ваххабитские эмиссары, живёт за счёт денег госбюджета — и она лишь наиболее выраженный, но далеко не единственный де-факто автономный сепаратистский анклав. Медиа поливают президента и правительство на чём свет стоит, будучи включёнными в контуры силового шантажа власти со стороны олигархов. Генералы идут в политику или составляют заговоры — кроме тех, кто сумел как-то наладить процесс конвертации чина в деньги. И т.д., и т.п.

И тем не менее государство умудряется выжить, усилиться, справиться с большинством внешних и внутренних угроз — и провести невероятный, немыслимый никогда прежде в российской истории транзит власти в 99-2000, мирную передачу власти от одного лидера к другому.

Горбачёвский СССР, напомню, рассыпался в прах при куда бОльших ресурсах и много более выгодных обстоятельствах — а мы выжили. Я не уверен, что мы-сегодняшние до конца понимаем ценность этого опыта. Не в пафосно-историческом, а в сугубо прикладном, практическом плане — в части навыков функционирования госаппарата в условиях, близких к критическим.

Ибо расслабились.

Да, падение рейтинга власти во время проведения в жизнь болезненных реформ — безусловно, явление неизбежное. (...) Однако не надо забывать о том, что по-настоящему болезненные реформы — вроде той же монетизации льгот — для России уже позади. И никакого критического падения рейтинга власти они не вызвали.

Простой вопрос: что болезненнее, и что опаснее — реформа системы льгот для пенсионеров или реформа МВД? Кто страшнее — бабушка с плакатом на площади или майор Евсюков с табельным в магазине?

Монетизация была в 2005, на пике «благорастворения» путинского второго срока — и то до сих пор поминают. А сфер, где в ближайшее время неизбежна довольно резкая и болезненная ломка, у нас достаточно; и многие из них, пожалуй, не менее взрывоопасны, чем правоохрана.

Для «молодогвардейцев», например, должно быть важно, что одной из таких сфер является высшее образование. Ситуация, когда несколько миллионов человек, учащихся за госсчёт, точно знают, что НЕ будут работать по специальности — сама по себе является бомбой замедленного действия. Равно как и то, что ненормальным является практически 100% высшее образование в стране, экономика которой в основе своей остаётся индустриальной (т.е.рассчитанной на людей с образованием «ср-спец»), и будет оставаться такой ещё долгие годы. Это острейший узел проблем, распутывая который, мы неизбежно столкнёмся с вызовами, много более грозными, чем вызов социального протеста в 2005-м.

Продолжение следует.

Учитывая обилие выдающихся деятелей спорта в Госдуме,

выдающиеся спортивные результаты футбольной команды депутатов Госдумы РФ на международном уровне,

а также плачевные результаты РФ на последней Олимпиаде в Ванкувере,

и то, что следующая зимняя Олимпиада будет в России и является поистине всенародным делом,

Предлагаю расформировать Министерство спорта и возложить прямую ответственность за судьбы российского спорта на Государственную Думу РФ.

Продолжение. Начало — см.здесь

----------------

От: Алексей Чадаев

К: Мария Сергеева, МГЕР

Тема: Пробки в городе

---------------

Про пробки. Дабы не заниматься долгой пропедевтикой самому, сошлюсь для простоты на интервью Михаила Блинкина, научного руководителя НИИ транспорта и дорожного хозяйства. Как на источник если не фундаментальных знаний, то хотя бы минимально необходимого понимания сути проблемы.

Итак, «Я-аноним» пишет: Многим водителям не надо ехать дальше по узким дорогам, их офисы расположены непосредственно на новой трассе. Соответственно, они доберутся до своих рабочих мест гораздо быстрее, освободив дорогу для других водителей. В реальности основным недостатком новых московских трасс являются не старые дороги, а непродуманные съезды на них.

Блинкин же объясняет следующее:

Москва — это страшная концентрация рабочих мест в центре. Почти 40% рабочих мест всей московской агломерации – на 6% территории, чуть пошире Бульварного кольца. И начальники, и планировщики ставят задачу разнесения рабочих мест на периферию. А понимающие люди говорят: нельзя! У нас на периферии еще хуже, чем в центре.

Аноним, однако, настаивает: В процессе написания вчерашнего текста, говоря о водителях, работающих на новой трассе, мы имели в виду бизнес-центры, построенные, скажем, на Ленинградском шоссе возле старого аэровокзала.

А вот что говорит по поводу сегодняшней Лениградки специалист:

У нас полное отсутствие системы подготовки кадров в области городского и транспортного планирования. В России этому предмету не учат. Ни на одном курсе не объясняют, что улично-дорожная сеть большого города обязана быть двухконтурной! Первый контур – обычные улицы, по которым машины едут медленно, 50 км в час, где хозяин-барин – пешеход и велосипедист, автобус. Признак городской улицы очень прост: прямой выход из жилых домов. И второй контур – это городские хайвэи, где нет ни пешеходов, ни велосипедистов. Там едут от души.

И выбрасывать деньги на строительство на городской улице каких-то бессветофорных магистралей – абсурд! А Ленинградский проспект – тоже городская улица, на ней дома стоят с царя Гороха. Мы отнимаем у людей улицы. Скоростная дорога обязана идти вне застройки.

А что касается «новых бизнес-центров», до которых можно «быстрее доехать» по «скоростным трассам», то тут всё ещё более печально:

В любом городе мира – в Европе, в Северной Америке, даже в Бразилии, хоть это и не центр мировой цивилизации – какая у тебя пропускная способность, столько этажей и строй. Если ты вместо шести построишь 16, машин будет столько, что у тебя всегда будет затор.

Это абсолютно тривиальное правило. За этим стоят некоторые математические расчеты, но эти расчеты были в новинку лет 40 назад, а сейчас это азбука. Это правило нарушается в Москве с особым цинизмом и дерзостью. Мы строим отличную недвижимость – 24-32 этажа. Там затор будет всегда. Перекресток Вернадского и Ломоносовского застрянет на всю оставшуюся жизнь.

Самые катастрофические объекты – это, конечно, Москва-Сити. Еще до строительства самих небоскребов, около 10% недвижимости уже было освоено. Так вот, даже при 10%-ной загрузке, люди оставляли машины на другой стороне Москва-реки и пешочком переходили через мост. А что при 100%?!

Урбанистика, вообще говоря, интереснейшая дисциплина. Протрубив на каждом перекрёстке о начале триумфального похода вслед за В.Ю.Сурковым на строительство «города будущего» (она же «кремниевая долина»), политпропагандистам было бы полезно изучить хотя бы её азы. Для того, например, чтобы при обсуждении вопросов градостроительства не делать совсем уж детских ошибок. Благо, литературы по городскому планированию, в том числе и на русском языке, в книжных магазинах предостаточно. Да и специалистов, в большинстве уже достаточно немолодых, но вполне ещё дееспособных, найти можно; есть кого порасспросить. Тот же Глазычев, к примеру, или Надежда Косырева из Института Экономики Города. Их бы и звали на свои семинары, а не одних только «политологов охранительного направления».

Что касается именно транспортной проблемы в современных российских городах, приведу, пожалуй, и свой текст, делавшийся по результатам трёхлетней работы в региональной комиссии ОПРФ:

Массовая автомобилизация населения сделала в разы менее пригодными для жизни бОльшую часть существующих российских городов, и одновременно при этом радикально увеличила цену на жильё в них.Почему? Во-первых, автомобиль – это восемь квадратных метров занятой асфальтированной площади. В десятимиллионной Москве, при среднем уровне автомобилизации хотя бы в 1 машину на семью (а мы его уже достигли), это означает где-то 25-30 миллионов квадратов абсолютно изъятого из какого-либо использования городского пространства: на нём больше невозможно ни строить дома, ни разбивать парки, ни устраивать детские качели с песочницами. Во-вторых, человек, перемещающийся по городу на авто, отличается от пешехода тем, что он возит вместе с собой ещё 7-8 кубометров (прокуренной) пустоты; когда миллионы этих кубометров одновременно устремляются из жилых районов в деловые и рабочие и наоборот, можно строить хоть по 15 полос движения в каждую сторону – всё равно будут многочасовые пробки.

Общественный транспорт – гигантское благо в этом отношении. Но в наших городах за прошедшие годы он стал практически бесполезен, кроме разве что метро. Трагедия в том, что в советское время весь наземный общественный транспорт развивался в расчёте на дороги общего пользования: собственно, они главным образом для него и предназначались. Сегодня же для того, чтобы обеспечить троллейбусам, автобусам и трамваям выделенные полосы, придётся либо снести добрую треть городских построек, либо ещё ужать полосность автомагистралей: понятно, что и то, и то практически невозможно.

Сегодня можно с уверенностью сказать, что Москва 20-летней давности – это город с гораздо более эффективной организацией транспорта, чем Москва сегодняшняя (и это при том, что население с тех пор вовсе не так уж радикально выросло; а в провинциальных городах-миллионниках – даже и сократилось). Да, тогда народ массово мёрз на остановках, а в часы пик штурмовал автобусы и трамваи – зато можно было в любое время суток точно планировать по времени любой маршрут из точки А в точку Б; и необходимое время, как правило, оказывалось в разы меньше, чем сейчас. Не говоря уже о том, что скорая, пожарная, милиция и даже такси могли приехать в любое место гораздо быстрее и беспроблемнее, чем сегодня. А сегодняшняя Москва – это место, где «расчётное время прибытия» может драматическим образом зависеть даже от погоды – выпал, скажем, снег, или гололёд ударил – и всё, город встал насмерть, иди пешком.

Но главной точкой непонимания моего «Синопсиса-2», конечно, оказались не пробки. А сама идея сбалансированности экономического развития, для которой транспортная сеть мегаполиса была лишь иллюстративной метафорой. Это, по сути, парафраз тезиса первой части про риски модернизации. Слишком быстрое развитие отдельных отраслей на фоне проседания остальных — это то же самое, что внедрение новой технологии в старую, разболтанную производственную цепочку.

К чему это приводит, хорошо видно на примере сегодняшнего АвтоВАЗа. Туда, как можно заметить из новостей, пошли неплохие деньги, и головной завод принялся в ходе модернизации производства перетряхивать смежников — заводы, производящие комплектующие. В результате несколько предприятий — по производству рулей, подшипников, автокресел и т.д. — лишилось рынка сбыта (а автозавод, по сути, был их единственным рынком). Их рабочие пополнили ряды социального протеста (парадокс, а: прямой результат инвестиций в развитие — рост протестных групп). Но и заменившие «отставленных» предприятия-смежники далеко не так хорошо справляются с объёмами производства, не выдерживают требований по качеству: идут сбои в поставках, брак и т.д.  Т.е. по большому счёту ничего не поменялось: качество автомобилей не выросло, процесс лишь ещё сильнее засбоил и т.д. В том-то и дело, что правительство, вливая деньги собственно в завод, не учитывает того факта, что сборочное производство — лишь один из элементов огромной технологической цепочки, лишь один, пусть и важный, «цех» гигантского «завода», разбросанного другими «цехами» по всей стране.

Это и есть — «строить широкополосные магистрали» на отдельных узких участках, в то время как «переулки» и «внутридомовые проезды» превращаются в одну большую пробку.

Ключевое, пороговое отличие проект-менеджера от топа состоит в том, что проект-менеджер реализует свой проект (или даже десять своих проектов), а топ мыслит логикой целого; и лишь под этим углом рассматривает активность всех своих проект-менеджеров. Здесь можно сколько угодно вставать в критическую позу, говоря, что логика «национальных проектов», перенесённая автоматически из вице-премьерского кабинета в Кремль — это логика проект-менеджера, не вполне уместная для топ-уровня. Но лучше и продуктивней было бы мысленно поставить себя на место президента Медведева и ответить самому себе: а что бы я со всем этим делал на его месте?

-----------

Продолжение следует

По здравом размышлении, решил всё-таки опубликовать часть своей емейл-переписки с Марией Сергеевой — про «синопсис». Точнее, про флейм о нём на сайте «Молодой гвардии», в политсовет которой она, как известно, входит.

Первое письмо.

--------------

От: Алексей Чадаев

К: Мария Сергеева

Тема: Догматики и синоптики

---------------

Рад приветствовать онлайн, Мария Владимировна.

Твоя просьба прокомментировать сколь-нибудь развёрнуто дискуссию на сайте «Молодой гвардии» о моём «синопсисе» навела меня на разные трудные размышления.

Честно говоря, ввязываться в этот разговор мне незачем. «Молгвардия.ру» ведёт его на таком агитационно-подзаборном сленге, который если и надо использовать, то точно не для того, чтобы обсуждать что-либо в кругу своих.

Кроме того, в коммуникации с сетевыми анонимами, пишущими «от редакции», а равно и с их уморительно-серьёзными «подаванами» – столько же смысла, сколько в диалогах Робинзона Крузо с попугаями. Хотя, конечно, настоящие друиды умеют говорить даже с деревьями и камнями. Но ведь ни деревья, ни камни не верещат им в ответ заученных митинговых речёвок.

С другой стороны, я хорошо понимаю и твои мотивы. Всё-таки в родной для тебя организации большинство составляют не анонимы и дуболомы, а вполне внятные, способные к самостоятельному мышлению люди. Способные – ещё не значит мыслящие; но — точно не утратившие такую возможность. И это далеко не только те, кто публично встал на мою защиту (хоть я в таковой и не нуждаюсь, респект за волю к поступку).

С дуболомами-то проще всего: им достаточно будет ясного сигнала, что Штирлиц живёт этажом выше (а слоны, соответственно, идут известно куда к кому). Иными словами, ребята ошиблись адресом. Я не из тех, кто может позволить себе роскошь тратить силы на «борьбу с режимом», «раскалывание тандема» и тому подобную бессмысленную хрень. А значит, палить по мне из говномётов агитпропа – впустую тратить драгоценный боезаряд. Кураторы, короче, не одобрят.

Гораздо интереснее – с людьми более содержательными (замечу тут, что таковых выделяю не по принципу «за меня – против меня», а по уровню и типу аргументации). Тут, действительно, было бы правильно использовать начавшийся обмен для того, чтобы развёрнуто проиллюстрировать им некоторые пункты «синопсиса». Хотя бы затем, чтобы подкрепить фактами то, что многие из твоих понимают интуитивно.

Итак.

1. О «модернизационном катастрофизме». Аноним, который «Я», пишет: «любой, кто самостоятельно обновлял свою операционную систему, знает, что сбои и аварии — совсем не обязательный элемент этого захватывающего процесса».

Бросается в глаза, что автор этой строки освоил компьютер уже в ту эпоху, когда в пользовательских интерфейсах операционных систем завелась кнопка «апдейт», а скачивание обновлений софта через инет и их дальнейшая инсталляция в систему стала делом одного нажатия мышки. Ему (в отличие от меня, который за компом с 1989 года и помню, что такое переустановка системы с десятка дискет), не приходит в голову, что сама эта простота является результатом многолетних усилий всей компьютерной и софтверной индустрии по облегчению, упрощению процедуры модернизации ПО.

И тем не менее даже сейчас достаточно зайти на любой компьютерный форум, чтобы обнаружить там добрую порцию матюков по поводу очередного криво вставшего апдейта к какой-нибудь программе (а то и угробившего стабильно работавшую систему). И это – в сфере модернизации ПО, где нужно «всего лишь» заменить одну последовательность ноликов и единичек на другую. Что говорить о тех технологических процессах, где менять или обновлять нужно не программное обеспечение, а тяжёлые и сложные железяки (например, главный конвейер автозавода)!

...А есть ли, собственно, у нашей системы (не только в политической, но и в экономической, в технологической и, особенно, в инфраструктурной её проекции) такой механизм, который позволит обновить и усовершенствовать её целиком или поэлементно одним нажатием кнопочки «апдейт»?

И где она, эта кнопка?

И не значит ли, что перед тем, как менять систему в какую-либо сторону, надо бы поработать над увеличением самой её способности меняться?

А также — и над построением собственного, суверенного центра программного обновления страны? Хотя бы затем, чтобы не пришлось для скачивания апдейтов подключаться к внешним серверам?

Здесь достаточно будет вспомнить, что второй гидроагрегат Саяно-Шушенской ГЭС, с которого и началась прошлогодняя катастрофа станции, буквально за несколько месяцев до неё был пущен в строй после т.н. «среднего ремонта» и модернизации АСУ турбинного подшипника – см. официальный акт технического расследования. И дело не в том, что тут какой-то особый случай. А «Булава»? А «Глонасс»? – только из тех, что на слуху. Любая технологическая новация всегда и везде означает не только новые возможности, но и нестабильность, проблемность на этапе внедрения; тем более когда её приходится встраивать в старый, стабильно работавший и отлаженный процесс. А если старый процесс вдобавок — вовсе не такой уж стабильный и отлаженный?

В этом смысле лихой аноним, вещающий с видом знатока — «все происходящие у нас катастрофы и неудачи вызваны именно презрением к модернизации, попытками жить по старинке, злонамеренным игнорированием новых вызовов» — сильно не дружит с фактами.

Мы много говорили об этом с экономистом и философом С.Б.Чернышевым:

…Комиссии удалось раскрыть тайну, почему лопасть [винта самолёта] оторвалась, хотя должна была отработать ещё несколько тысяч часов. Лопасти покрывали специальной лентой, пропитанной веществом, препятствующим обледенению. По регламенту для этого нужно было использовать специальный наматывающий станок, причём лента заранее подбиралась строго определенной длины и наматывалась под определенным углом, чтобы закончиться точно у основания лопасти. Но тут объявился рационализатор, решивший, что это слишком сложно и нетехнологично. В соответствии с двадцатирублёвым рацпредложением ленту стали просто сматывать с катушки и, дойдя до основания, отрезали ножичком. В результате в одном случае из десяти на поверхности винта образовывалась невидимая глазу микроцарапина. Но поскольку в этой точке нагрузки на металл огромные, то лопасть вместо тысяч часов отрабатывала сотни — и рвалась.

Очень советую всем тем, кто интересуется экономикой и политикой инноваций, прочитать это интервью – ч.1, ч.2. Заметь: мы с ним обсуждали инновационную экономику летом-2007, когда вся наша политсистема находилась в апофеозе предвыборной «стабильности», и сам разговор о проблемах модернизации был «вне повестки». Но мы, тем не менее, были достаточно настойчивы.

//Продолжу, пожалуй, в следующем письме.

С кавычками — очень тонко придумано

http://www.molgvardia.ru/discuss/2010/03/02/14660

Хорошо, однако.

Хотя, конечно, уж анонимные-то тексты стоило бы писать кому-нибудь несколько более компетентному.

Впрочем, они лишь подтвердили мой тезис о том, что МП в её нынешнем виде подлежит скорейшей ликвидации.

Непонятно только, почему они так сильно ему сопротивляются: речь же не о том, чтобы их всех уволить, а о том, что они должны перейти на работу в нормальную, «немолодёжную» политику. Правда, для этого кое-кому, в частности, автору текста по ссылке, надо бы поучиться чему-нибудь. Иначе так и будут городить чепуху про «рабочие места непосредственно на трассе». Это, интересно, какие?

Disputatio pro declaratione virtutis indulgentianum. Вся подборка вчерашних «Синопсисов».

1. Ближайшие годы для нашей страны – это неизбежная серия аварий, катастроф и неудач. Всё будет ломаться и сыпаться. И главное, что это, увы, нормально. (...) Разумной управленческой альтернативой было бы сделать модернизацию отложенной – запланировать её реальное начало на 2014—2015, а оставшиеся до «времени Ч» годы потратить на отладку штатного, «статического» режима работы системы. Модернизация как объявленная катастрофа

2. Технологический апгрейд любого из отдельных звеньев производственной цепочки приводит к дисбалансу всей цепочки в целом. Медведевская схема модернизации – форсирование «пяти приоритетных направлений» на фоне продолжающегося проседания всей остальной экономики (включая сюда и основного кормильца – ТЭК) – есть та же лужковщина, только уже в масштабах всей российской экономики. Между Медведевым и Лужковым нет никакой разницы. Механика модернизационного дисбаланса

3. Неизбежно крушение путинской модели политической коммуникации, стержневым элементом которой был неизменно высокий рейтинг власти. Модернизация означает концентрацию наиболее дефицитных ресурсов на узких направлениях. Это удар по интересам значимых групп, составляющих большинство. На повестке дня, таким образом — разработка реалистичной модели управления общественной коммуникацией в условиях низкой и всё время падающей популярности верховной власти. Россия без рейтинга

4. Не только Зюгановы, но и Грызловы на самом деле ни на что не влияют и ничего не решают. Политическое управление, осуществляемое из «серой зоны» непубличности, выигрывает по эффективности у всех легитимных форматов коммуникации. Политиков осталось много, и партий немало, и СМИ разного калибра.  Но политтехнолог (и, соответственно, его штаб) – один. И единственный способ «возвращения политики» — это создание позиции «второго политтехнолога». Выборы каждое воскресенье

5. «Коллективный Волошин» очень сильно подгадил Д.А.Медведеву, радикально осложнив для него перспективы второго срока. Тактика «набросов на вентилятор» сделала своё чёрное дело: аппарат попросту испугался. Сommon sense для абсолютного большинства действующей бюрократии — немая просьба к ВВ «заменить мальчика». Сейчас у Д.А.Медведева нет никакого другого способа политического выживания, кроме как присвоить себе процесс обновления страны. Боевой путь гонтмахеров

6. Для придания нашей системе модернизационного импульса следует ликвидировать «молодёжную политику» в любых её формах. Она является по факту механизмом недопущения совершеннолетних и вполне дееспособных граждан в политику реальную. Если бояться революций – тогда это оправданно. Но если угрозой, наоборот, является загнивание и деградация – тогда никаких лягушатников: чтобы учиться плавать, надо плавать. Александр Македонский как «молодёжный политик»

7. Единственный для Кремля способ решить задачу создания «кремниевой поляны» как реально действующего кластера новой экономики – это прямо увязать её с вопросом о будущей власти в стране. Иначе вместо чаемого «бангалора» получится «селигер». Либо будущая столица – либо круглогодичный «молодёжный лагерь» для «инноваторов на содержании». Пески Петербурга

8. Если Путин выдвигается в президенты в 2012 году, то партия неизбежно теряет его в качестве партийного лидера, что, в свою очередь, означает, что проект развития «Единой России» как правящей партии будет остановлен. Для ЕР Владимир Путин как лидер партии важнее и представляет большую ценность, чем Путин-президент. Почему Путину не надо идти в президенты-2012

9. Защищаясь от всех видов обратной связи, режим постоянно нуждается при этом во всё новых формах коммуникации прямой. Роль трансляционной машины всё время растёт. Но растёт и рессентимент составляющих её кадров. Это интеллектуалы, которые хотят управлять или по крайней мере влиять, а приходится исключительно обслуживать других правящих и даже других влияющих. Сумерки рынка интеллектуальных услуг

10. Полученный на ванкуверской олимпиаде результат должен восприниматься как триумфальный. Наши поражения устроены так, что не остаётся никакого сомнения: мы наконец-то стали нормальной страной, реализовав перестроечную мечту. Больше нет ответа на вопрос «почему мы должны побеждать». Мы больше не ориентированы на то, чтобы быть лучшими в мире. Для того, чтобы выбраться из болота этой «нормальности», необходимо преодолеть дремучий местечковый национализм боско-стиля. Наше олимпийское спокойствие

В связи с Сочами-2014, Путиным, Грузией, разделением округов и т.п. тема Олимпиады – ключевая политическая тема. Без неё пазл просто не складывается.

Ажиотаж вокруг провала на ванкуверской олимпиаде объясняем кучей разных способов. Но я его в глубине души всё равно не понимаю. Ибо, по-хорошему, полученный там результат должен восприниматься как триумфальный — для всей социально-политической модели постсоветской России.

Я не о победах, а именно о поражениях. Они устроены так, что не остаётся никакого сомнения: мы наконец-то стали нормальной страной. Ровно в том смысле, в котором об этом мечтали в Перестройку – и считали такую мечту практически недостижимой.

Дело в том, что у «наших», прекрасно готовых физически, не испытывающих больше всех тех материальных и инфраструктурных проблем, которыми славился СССР вообще и советский спорт в частности, полностью исчезли какие-либо работающие версии ответа на вопрос «почему мы должны побеждать».

Действительно, а почему?

«Потому что нашим больше платят»? Это, во-первых, далеко не всегда так, а во-вторых, даже если так – это значит, что побеждают не наши люди, а наши деньги. А раз так – почему не нанять уже, наконец, таджиков? В конце концов, это же физическая работа, а не в офисе сидеть; да и дешевле выйдет, опять же. Снег-то они в Москве ничего, разгребли. Значит, и на лыжах по нему вполне смогут.

«Потому что мы русские?» А они, допустим, канадские. Нужен же, как ни парадоксально, такой ответ, с которым внутренне готов согласиться не только ты сам, но и твой соперник. Именно в этом механика советско-американского спортивного противостояния: там-то было соперничество универсалистских, вселенских моделей – именно поэтому оно могло быть абсолютным, работать как сверхмотивация в ситуации, когда всё остальное, в т.ч.и «обычные» человеческие мотивации (деньги, тщеславие, дух соперничества) уже задействованы – и тем не менее их оказывается недостаточно для того, чтобы склонить колеблющуюся чашу весов в свою пользу.

«Потому что у нас самый развитый спорт?» В это, я думаю, сегодня и ребёнок не поверит. Мы – всё более провинциализирующаяся, затхлая мировая периферия, в том числе и в сфере т.н. «физической культуры». У нас мужчины массово мрут от пьянства, а женщины – от сердечно-сосудистых заболеваний, вызванных плохим питанием; мы – одна из самых курящих стран белого мира; наша среда обитания и хозяйственный уклад с каждым годом всё менее приспособлены не то что для занятий спортом, но даже и просто для здоровой физической активности; и сколько ни открывай ФОКов, это всё равно что ссать против ветра. И это даже если вынести за скобки архаичную, насквозь коррупционную, а местами и полууголовную структуру профессионального спорта. Откуда браться чемпионам? Чудо, что они ещё остались.

Советская система до последнего, на идеологическом уровне боролась с самой идеей «профессионального спорта» — западной, капиталистической и чуждой. И не только на уровне официоза – вон сколько молний в эту сторону мечет в «профессиональный спорт» (вкупе с «профессиональным искусством») Иван Ефремов в полузапрещённом «Часе Быка». Я ещё застал, как московский динамовец Игорь Добровольский рассказывал МК, что у него висит дома мундир лейтенанта МВД – но он, конечно же, ощущает себя профессиональным футболистом. Увы, на практике, приняв саму идею участия в международных спортивных соревнованиях наравне с западными профессионалами, Советский Союз обречён был рано или поздно «сдать» и саму идею недопущения «профессионализации» спорта. Что он на самом деле и сделал ещё в хрущёвские времена – дальше был лишь арьергардный бой.

И тем не менее «наши» последовательно выигрывали у накачанных, тренированных и упакованных западных профи – не только и не столько из-за лучшей подготовки. Но и из-за включающегося в решающий момент чувства превосходства, того самого «советского аристократизма», о котором так любит писать С.Кара-Мурза. Сегодняшние «мы» – не аристократы. А деревенское быдло; иногда очень богатое, но от этого не перестающее быть быдлом. Мы больше не ориентированы на то, чтобы быть лучшими в мире – хоть в чём-либо. У нас под негласным моральным запретом любые сверхусилия, любая мобилизация как таковая. «Я не буду напрягаться за деньги. Возможно, я попробую напрячься за большие деньги. Но если у меня не получится – я лучше от них откажусь». Это дословная цитата из одного недавнего разговора. И это нормально – для любой т.н. нормальной страны. Каких, кстати, в мире много.

Для того, чтобы быть лучшими в мире, необходимо в первую очередь преодолеть, перерасти самих себя. Дремучий местечковый, провинциальный национализм боско-стиля – главное зло, которое необходимо выкорчёвывать для того, чтобы выбраться из этого болота.

Не только в спорте. И не столько.

Синопсис-1 Синопсис-2 Синопсис-3 Синопсис-4 Синопсис-5 Синопсис-6 Синопсис-7 Синопсис-8 Синопсис-9

Наша политсистема всё ещё несёт на себе отпечаток катастрофы 1991-93, и именно это определяет всю её современную структуру. Она представляет из себя систему защиты «власти» (т.е.механизмов административного управления) от «политики» (т.е.механизмов обратной связи с населением).

Главная задача, которую решает сегодняшний Кремль – добиться того, чтобы как можно меньше сколь-нибудь сильных и дееспособных (т.е. в разном смысле слова «ресурсных») людей «воняло по политике». Т.е. чтобы любому, кто хоть чего-нибудь да стоит, найти хоть какую-нибудь синекуру – пусть он даже там околачивает груши, откровенно подворовывает или доламывает недоломанное – в любом случае так от него вреда меньше, чем если он окажется по ту сторону. На политической улице осталось ничтожное число людей, и то они все, с т.з.Кремля, откровенные «недотыкомки», которых вовсе уж некуда запихнуть (либо которые, как Касьянов, слишком много попросили). Хотя даже Белыха с Машей Гайдар – и тех пристроили при первой же возможности.

В полной мере это касается всей действующей «интеллектуальной обслуги» власти. Режим сегодня устроен таким образом, что, строго говоря, мозги ему сегодня «не пришей кобыле хвост». У системы почти никогда не бывает вопросов: она их не задаёт, а, наоборот, решает.

Это с одной стороны. С другой стороны, мыслящая среда за отчётный период (с конца 80-х) крайне деградировала, она находится в полумаразматическом состоянии; и буде у системы возникнет к ней реальный заказ, интеллектуальная тусовка его, скорее всего, выполнить не сможет.

Однако, при всей своей импотенции, она вполне ещё способна испортить жизнь кому угодно. Советские ещё навыки коммунальной склоки, восславленные фильмом «Гараж», за тот же отчётный период не только не ослабли, а скорее даже укрепились – и буде пущенными в политику, они всё ещё могут наделать делов. Но у этой среды есть одно уязвимое место: она весьма легко покупается оптом и в розницу за мелкий прайс. Правда, акт такой покупки ничего не даёт покупателю, ибо, будучи купленными, наши титаны мысли оказываются столь же бесполезны, как и в неангажированном состоянии. Однако они, по крайней мере, приучаются не кусать руку дающего – либо, если даже и покусывать, то слегонца и, так сказать, «любя».

Дешевизна и крайний непрофессионализм наших интеллектуалов порождает ту непередаваемую брезгливость, с которой к ним относится бюрократия. Болтуны никогда не должны иметь права ни на какую форму самостоятельности: у любого пиздобола обязан быть начальник. Либо, если таковой не обнаруживается, бесхозного интеллигента необходимо покупать, а если упирается – мочить (по меньшей мере отпрессовать как следует). Примерно такого же мнения, подозреваю, придерживается и большинство населения, так что в этом смысле народ и партия железобетонно едины.

Наследием многих лет господства данного стиля взаимоотношений является огромное число разнокалиберных околовластных контор, корчащих из себя нечто вроде американских think-tank's. Разумеется, мыслетанки эти все без исключения картонные. Но это не значит, что они вовсе бесполезны. Дело в том, что режим, защищаясь от всех видов обратной связи, постоянно нуждается при этом во всё новых формах коммуникации прямой. То есть не коммуникации даже, а трансляции своих сигналов. Роль трансляционной машины всё время растёт – по мере того, как забиваются рекламно-пропагандистским мусором каналы массовой коммуникации, а у людей наступает информационное пресыщение и падает доверие к любым входящим сигналам. А тем временем любое политическое действие требует всё более качественного коммуникативного обеспечения; более того – сегодня коммуникация по поводу всякого действия становится важнейшей, если не основной частью этого самого действия. И вот на эту роль их с превеликим удовольствием берут. Причём именно как тех, кто изображает влияющих, т.к. в этой роли они более эффективны как транслирующие.

Разумеется, в роли коммуникаторов наши интеллектуалы профессионализмом не блещут; но это бы полбеды. Главная их проблема – это постоянно растущий ресентимент по поводу своей сугубо инструментальной роли. Они бы хотели управлять или по крайней мере влиять, а приходится исключительно обслуживать других правящих и даже других влияющих. С точки зрения всякого интеллектуала, вопиюще некомпетентных.

На моих глазах потерпело крушение несколько попыток построить интеллектуальные машины влияния на власть. Самая громкая, «искромётная» из последних катастроф такого рода – это ИНСОР, претендовавший быть выносным мозгом Медведева, а сейчас всё более скатывающийся в ту нишу, которую занимал ИНС Белковского в период своего полураспада (пиар-контора для набросов и мелких сливов).

Мы, как учил самый успешный из российских интеллектуалов во власти товарищ Ленин, пойдём другим путём.

Каким – скажу в своё время.

Синопсис-1 Синопсис-2 Синопсис-3 Синопсис-4 Синопсис-5 Синопсис-6 Синопсис-7 Синопсис-8

Синопсис-8 будет ссылкой. Текст на Либерти писал не я, но он является результатом обсуждения на нашем внутреннем совещании, т.е. коллективным продуктом нашего центра. И, кроме того, без него ряд будет неполным.

Если Путин выдвигается в президенты в 2012 году, то партия неизбежно теряет его в качестве партийного лидера, что, в свою очередь, означает, что проект развития партии как правящей партии будет остановлен. Ошибочно считать, что Путин и «Единая Россия» смогут вместе пойти на президентские выборы. В случае реализации проекта «Путин-2012» неизбежно повторение сценария, когда «Единая Россия» будет представлена лишь как одна из политических сил, поддерживающих кандидатуру Путина. Рейтинг Путина выше, чем рейтинг партии, и чтобы выиграть выборы премьеру придется перестать жестко ассоциироваться с «Единой Россией» и позиционировать себя в качестве национального лидера всех россиян, непартийной фигуры, которая стоит над политическими силами. Придется Путину и выйти за рамки программы «Единой России», возможно, даже принести в жертву концепцию модернизационного консерватизма, отказаться от идеи консерватизма вообще или представить более широкое понимание консерватизма, которое бы устраивало не только бюрократию, но и граждан, не испытывающих сильной материальной зависимости от государства. Тем самым политический проект создания большой долгосрочной коалиции вокруг Путина и «Единой России» потерпит поражение. В условиях президентской кампании Путина партия обречена оставаться формальной машиной для голосования, которая служит административному аппарату, а не живым организмом, способным самостоятельно управлять страной.

В интересах «Единой России» бороться за Путина как лидера партии. Только вместе с Путиным-лидером партия в новой политической ситуации, определяемой модернизационной повесткой, останется системообразующей силой в стране. Для ЕР Владимир Путин как лидер партии важнее и представляет большую ценность, чем Путин-президент. Главная задача, которая сейчас стоит перед «Единой Россией», — сохранить Путина в партии, чтобы выиграть думскую кампанию 2011 года и закрепиться как партия большинства. В случае своей победы партия сможет показать, что путинское большинство продолжает существовать, что оно концентрируется вокруг партии и Путина как председателя партии и что оно является большинством, которое назначает власть в стране. Если Путин останется в «Единой России», то партия в полном смысле останется партией власти.

Liberty.ru

Синопсис-1 Синопсис-2 Синопсис-3 Синопсис-4 Синопсис-5 Синопсис-6 Синопсис-7

Мы знаем из нашей истории пример, когда осью модернизационной программы было построение города нового типа. Это – Санкт-Петербург Петра Великого.

Петровская затея, на самом деле, могла кончиться как угодно, в том числе и ничем. Её итоговый успех связан в первую очередь с тем ключевым именно для нашей страны обстоятельством, что именно в этот город Пётр перенёс столицу государства.

В современной России практически нет примеров, когда центр экономического роста не совпадает географически с местом присутствия власти. Очень мало регионов, в которых самым богатым городом НЕ является областной центр. И, как правило, это города при крупных, построенных в советскую эпоху промпредприятиях – вроде Череповца или Димитровграда. Нет НИ ОДНОГО примера возникновения в постсоветский период новых «точек роста», не являющихся при этом крупными административными центрами. Даже сырьевые города ХМАО – Сургут, Нижневартовск, Нефтеюганск – богатели в новейшие времена не так быстро, как стольный Ханты-Мансийск. Я уж не говорю о той гигантской нефтяной вышке, которая, судя по всему, стоит посреди Красной Площади.

Власть и деньги у нас очень тесно связаны друг с другом; конвертация одного в другое и обратно гораздо легче, чем взаимная конвертация этих обоих ресурсов с любыми другими (знания, кадры, земля и т.д.). Любые по-настоящему большие инвестпроекты у нас требуют неограниченного доступа к обоим этим видам инвестиционных ресурсов. Наличие только денег, даже в очень больших количествах, не является решением: при наличии проблем с властью издержки довольно быстро выходят на закритический уровень, и проект в целом становится нерентабельным. Кроме того, именно через власть контролируется большинство внешних коммуникаций; и это значит, что, играя на поле глобальной экономики, необходимо иметь режим наибольшего благоприятствования именно на уровне власти.

Один лишь патронаж Суркова в данном вопросе – крайне слабая «крыша»: достаточно вспомнить историю Чичваркина.

Это значит, что строить «кремниевую поляну» можно лишь в одном случае: как гипотетическую столицу России, место расположения центральных органов государственной власти. Тогда и только тогда она может состояться как экономически успешный проект (инновационный центр и всё такое прочее). Такой вот парадокс.

Если такой задачи не стоит, тогда этот проект, скорее всего, следует признать бесперспективным. По одной простой причине: те, кто будут его реализовывать, будут делать это не для себя, а для гипотетических «молодых талантливых инноваторов» — мифологических существ наподобие «йогуртовых зомби» из телерекламы. А потом очень удивятся, когда вместо чаемого «бангалора» получат «селигер». «Молодёжный» и прекрасный во всех отношениях, кроме одного: вместо того, чтобы приносить деньги, он будет их пожирать. Пока не иссякнут.

Это тот случай, когда деньги не решают всё. Нужно найти не только энную сумму (весьма, между прочим, внушительную), но и значительную группу таких людей, которые были бы готовы воспринимать строительство этого города делом своей жизни – и вложиться туда всем, что имеют; более того, в некотором смысле «всеми собой». Для этого масштаба задачности даже мегамотивация вроде «изобрести гаджет круче айфона и заработать на нём денег всего лишь в пять раз меньше, чем у Абрамовича», является крайне слабой.

Подписаться подо что-то как под дело всей жизни – это в определённом смысле то же самое, что сознательно пойти на смерть. Это джихад, подвиг Матросова, Путь в самом высоком смысле слова. Протестантские общины, осваивая Дикий Запад, действовали не в парадигме экономической эффективности, а в высоких целях спасения души. Далеко не факт, что сегодня сама идея прогресса, понимаемого как перманентная научно-техническая революция, является религиозной идеей такой силы, что она способна подвинуть сколь-нибудь значимое число молодых и сильных людей на прорыв к невозможному. Тем более это относится к служению золотому тельцу: его культ зримо слабеет даже в тех местах, где оная скотинка пасётся уже много веков.

Есть и ещё одно «отягчающее обстоятельство». Многие годы жизни в режиме перманентной пропагандистской кампании сделали наше общество крайне недоверчивым к любым сигналам, которые транслируются по штатным каналам агитпропа. Любой приходящий по этим каналам тезис считывается людьми (даже молодыми) не буквально, а через особый встроенный фильтр – «что они на самом деле хотели этим сказать?» Версии при этом могут быть сколь угодно дикими – здесь уже, как правило, начинается зона стихийной народной конспирологии. В любом случае доверие к конспирологическим интерпретациям всегда будет выше, чем к любым попыткам понимать слова власти буквально: это сегодня считается крайней формой лоховства (отдельный вопрос – насколько справедливо; но это в данном случае не важно).

Именно поэтому единственный для Кремля способ решить задачу создания «кремниевой поляны» как реально действующего кластера новой экономики – это прямо увязать её с вопросом о будущей власти в России. Это единственный сколь-нибудь значимый приз, который сегодня находится в его распоряжении.

Либо будущая столица – либо круглогодичный «молодёжный лагерь» для «инноваторов на содержании».

Синопсис-1 Синопсис-2 Синопсис-3 Синопсис-4 Синопсис-5 Синопсис-6

Что называется, «о текущих задачах модернизации».

Как минимум одна вещь, которую необходимо сделать для придания нашей системе модернизационного импульса – это ликвидировать «молодёжную политику» в любых её формах.

Не потому, что она плоха. Она хороша – именно для задачи консервации, стабилизации системы. Сама такая политическая конструкция, как «молодёжь», является механизмом замедления социальной динамики.

А.Ф.Македонский сотоварищи, захватывая весь современный им цивилизованный мир, находились примерно в том же возрасте, что и селигерские нашисты. Разумеется, с точки зрения тогдашних функционеров «старой школы» — как Демосфена, так и Дария – Александр Филиппович являлся именно что «молодежным политиком». Впрочем, сам он о себе так не думал. Потому и не занимался глупостями вроде создания в Элладе какой-нибудь «молодёжной агоры» или борьбой за спасение памятников 300 спартанцам на контролируемых персами территориях. Вместо этого мы наблюдаем его громящим миллионные армии врага, захватывающим Египет, жгущим на пару с барышней Таис дворец Ахеменидов в Персеполисе и учреждающим новый миропорядок на остатках фундамента Вавилонской башни. Иными словами, и в «молодёжном» возрасте можно найти себе достойное занятие – было бы желание.

У нас же т.н.«молодёжная политика» является по факту механизмом недопущения совершеннолетних и вполне дееспособных граждан в политику реальную. Своеобразный «лягушатник», где обречены тусоваться люди в наиболее активном, созидательном возрасте, ожидая, пока их пустят куда-нибудь ещё.

Массовая «молодёжная политика» возникла у нас в 2005 году, на волне украинских событий. Сегодня мы наблюдаем удивительную картину: появившиеся тогда её звёзды и функционеры взрослеют, но по своей политической роли сохраняются именно в качестве «молодёжных» персонажей. Без каких-либо шансов выписаться во «взрослые». Конькобежка Журова, которая в 37 (!) лет возглавляет странный орган под названием «молодёжная общественная палата при Государственной Думе» — хрестоматийный пример наблюдаемого в этой сфере «бесконечного тупика». Но и в т.н. «оппозиции» происходит то же самое – достаточно посмотреть на вечных комсомольцев Яшина и Литвинович.

Комсомол в этом смысле был даже лучше, чем сегодняшние молодёжки. Да, он тоже был системой недопуска в политику – но зато в его рамках оказалось возможным построить свою собственную «молодёжную экономику» — которая, когда рухнула советская система, оказалась идеальной базой для экспансии. Сегодняшние – что нашисты, что нацболы – не имеют способа даже собственный ларёк по торговле собачьими поводками открыть; а все попытки мутить какой-либо бизнес на базе молодёжек (за редчайшими исключениями типа Шаповаловой) неизменно либо проваливаются, либо обречены на прозябание на грани выживания. Да и нет сейчас места ни для какой отдельной «молодёжной экономики», если не считать под этим тех бизнесов, которые своим детям купили богатые родители.

Логика модернизации требует насытить новыми кадрами целый ряд сфер – госуправление, партии, предпринимательство, финансовую сферу, науку и т.д. Все эти сферы требуют зачистки от тех, кто захватил эти сферы бесхозными в начале 90-х, и с тех пор продолжает контролировать, несмотря на растущую неадекватность требованиям времени. Издержки этой неадекватности в докризисные времена покрывались нефтяными деньгами; но сегодня наша экономика уже не может позволить себе такой роскоши. Но с господствующих позиций никто сам не уйдёт – да это было бы и неправильно: сам по себе возраст не может и не должен являться конкурентным преимуществом. Командные высоты должны браться с боем, в жёсткой конкурентной борьбе – только тогда на них появятся действительно сильные люди. Увы, в поколении 80-х г.р. таких, судя по всему, не так уж и много. Но, создавая для них загончики и садки, мы тем самым искусственно ограничиваем конкуренцию в тех сферах, где она действительно необходима.

Если бояться революций – тогда их существование оправданно. Но если угрозой, наоборот, является загнивание и деградация – тогда никаких лягушатников: чтобы учиться плавать, надо плавать.

Синопсис-1 Синопсис-2 Синопсис-3 Синопсис-4 Синопсис-5

Синопсис-1 Синопсис-2 Синопсис-3 Синопсис-4

Попытку создания позиции «второго политтехнолога», судя по всему, на протяжении последних полутора лет предпринимает «коллективный Волошин» (известный публике под псевдонимом БиТЮГ). Кое-что им на этом направлении удалось, но в целом результат их усилий можно охарактеризовать как провал.

Мало того, что не удалось создать никакой дееспособной «альтернативной модели», так ещё и в своих попытках «отстроиться» от существующей они очень сильно подгадили Д.А.Медведеву, радикально осложнив для него перспективы второго срока. Тактика «набросов на вентилятор» сделала своё чёрное дело: аппарат попросту испугался. Сегодня та позиция, которую публично репрезентует Виталий Иванов («при Путине порядок был») – является common sense для абсолютного большинства действующей бюрократии; равно как и нарастающая в ней немая просьба к ВВ «заменить мальчика». Зная и понимая это, Медведев форсирует «чистку рядов» в тех немногих сферах, где он может не оглядываться на Белый Дом (губернаторский корпус); но это лишь усиливает нелояльность бюрократии; не только старой, но и новоназначенной (которая тоже будет пытаться прислониться к сильному – просто в силу собственной слабости).

В этой ситуации модернизация – не просто «серия мероприятий» по исправлению негативных тенденций в экономике. Это политическая кампания и политическая ставка Медведева; причём, учитывая наличный дефицит времени, его единственная ставка. У Д.А.Медведева нет никакого другого способа политического выживания, кроме как присвоить себе процесс обновления страны, в том числе — обновления поколенческого. Именно эту задачу сегодня пытается решить сурковский политтехнологический центр, единственно доступным ему методом – методом организации пропагандистской кампании (под кодовым названием «кремниевая поляна»).

Вопрос лишь в том, насколько в данном случае этот метод сработает. Что нужно для того, чтобы он сработал. И, наоборот, может ли кто-либо его торпедировать.

Синопсис-1 Синопсис-2 Синопсис-3

Сегодня «общим местом» является представление о том, что реальная политическая борьба в современной России отсутствует. Все усилия госагитпропа убедить публику в её наличии пропадают втуне. Сколь ни корми население зрелищем яростной публичной борьбы между Зюгановым, Мироновым, Грызловым и Жириновским, их ужимки и прыжки воспринимаются как дешёвая оперетка. Просто в силу неочевидности самого предмета борьбы.

Понятно ведь, что не только Зюгановы, но и Грызловы на самом деле ни на что не влияют и ничего не решают. Влияют и решают совсем другие люди. А сам процесс выработки и реализации решений происходит за кулисами, и проход в это пространство охраняется от профанов самым тщательным образом. И это большинством наших людей воспринимается вполне нормально: слишком велик ещё рефлекторный постперестроечный страх перед действительно публичной политикой, во всей её первобытной, хаотической разрушительной мощи. Кулисы, таким образом – не только фактор тайны, но и фактор элементарной безопасности.

Как этого удалось добиться? Прежде всего, давайте вспомним, как возникли сами эти кулисы. Они, конечно же, генетически восходят к политтехнологиям. В самом начале 90-х, в эпоху тотальной публичности как политики, так и бюрократии, самой первой именно теневой фигурой, появившейся в политпроцессе, была фигура специалиста по управлению избирательными кампаниями. Именно он перехватывает основные коммуникативные каналы, организуя информационные потоки таким образом, чтобы результатом политической коммуникации была победа его нанимателей на выборах. При этом его собственные отношения с нанимателями являются принципиально вынесенными за скобки публичной политики.

На тот момент, пожалуй, можно было поставить знак равенства между непубличной и нелегитимной политикой. Но именно поэтому политическое управление, осуществляемое из «серой зоны» непубличности, выигрывало по эффективности у всех легитимных форматов коммуникации. Это сродни преимуществу, которое имеют подводные лодки перед любыми надводными судами: их атака осуществляется из пространства, принципиально недоступного для противника.

Однако модель управления, основанная на политтехнологиях, всё равно была достаточно слабой. Во-первых, политтехнологи не были единой корпорацией: они работали на разных заказчиков и не имели никаких обязательств в отношении друг друга. Во-вторых, их коммуникативная власть была ограничена исключительно периодами предвыборных кампаний, по прошествии которых их клиенты оставались один на один с населением в ситуации полной невозможности нормально организовать чисто публичную коммуникацию. В-третьих, их коммуникативные системы строились ad hoc, под кампанию, и потому были сколь дорогими, сколь и маломощными.

Переворот (или, если хотите, «апгрейд»), случившийся в нулевых, состоит в следующем. Во-первых, политтехнолог остался только один (Сурков); остальные были или смяты, или выброшены с рынка, или перекуплены де-факто монополистом. Во-вторых, режим предвыборной кампании распространён на весь без исключения избирательный цикл: государство всё время действует в коммуникативной сфере так, как если бы выборы должны были состояться «в следующее воскресенье». В-третьих, под режим бесконечной кампании была выстроена регулярная система госагитпропа, состоящая из доминирующих центральных СМИ, правящей партии (выстроенной, по сути, как одна большая BTL-машина, с саттелитами в виде «молодёжных движений») и сети «мозговых центров» при АП, отвечающих за сбор и обработку сигналов «обратной связи», а также за выработку новых пропагандистских формул. Языком политтехнологий – медийка, «поле», аналитический и креативный отделы – плюс интегрирующий всё это в одно целое головной штаб в АП.

После того, как архитектура этой системы была выстроена, оказалась более невозможной никакая «политика» в том смысле, в котором её понимали в 90-х (тогда под этим словом имелась в виду борьба различных ФПГ за наиболее лакомые куски интенсивно распродаваемой родины, каковая борьба по негласному консенсусу борющихся групп декорировалась под многопартийную демократию «типо как на западе»). Да, политиков осталось много, и партий немало, и СМИ разного калибра – вагон и маленькая тележка… А вот политтехнолог (и, соответственно, его штаб) – в единственном числе. На бессрочном контракте у Первого Лица (оно же – опять-таки единственное).

Рудименты старой эпохи, конечно, кое-где сохранились – но как-то язык не поворачивается назвать «политтехнологами» свору жмейкерской обслуги, перебивающейся с хлеба на квас на копеечных подрядах. В.Данилов как-то рассказывал, что у него есть даже знакомый «бомж-имиджмейкер» — в обычной жизни он бухает и живёт в ночлежках, а когда контрактуется, снимает квартиру, одевает сравнительно чистую одежду, не пьёт и в целом неотличим от собратьев по ремеслу. В некотором смысле, это сегодняшний эталон; остальные просто ещё не успели осознать, что они ничем от него не отличаются.

Как бы там ни было, единственный способ «возвращения политики» — это создание позиции «второго политтехнолога». Второго — значит, как минимум, равномощного Суркову.

Синопсис-1 Синопсис-2

Поточное производство «модернизационных» катастроф – лишь один из новых факторов. Вторым таким фактором станет неизбежное крушение путинской модели политической коммуникации. Стержневым элементом которой был неизменно высокий рейтинг власти. Как только что-то начнёт модернизироваться (да и просто меняться) по существу — рейтинг автоматически будет падать. Это, кстати, значит, что если рейтинг продолжает сохраняться – значит, модернизация остаётся только лозунгом.

Рейтинг не может не падать просто в силу того, что любые изменения – это удар по интересам значимых групп, составляющих большинство. Оно, это большинство, собрано вокруг статус-кво. Охрана статус-кво и есть его главный и единственный объединяющий фактор. Но модернизация, как и кризис, колет большинство. Она означает концентрацию наиболее дефицитных ресурсов на узких направлениях – а значит, в самой ближайшей перспективе неизбежный сброс балласта. Вопрос в том, кто – и что – окажется в роли балласта. И какова будет воля к сопротивлению у остающихся за бортом.

Политика концентрации ресурсов на задачах развития (в ущерб множеству других насущных задач) – это антисоциальная по существу политика. Грубо говоря, отнять предпоследний кусок хлеба у сотен тысяч социально незащищённых граждан, и пустить их на строительство новой экономики. Осуществляемое в любом случае разного рода «чубайсами» — неважно, частными или на госсслужбе; больше просто некому.

Посмотрите на сурковскую «кремниевую поляну» глазами... даже не новосибирских физиков, а, скажем, мэра среднестатистического российского города, у которого систематически недофинансирована статья расходов под названием ЖКХ. И, в общем, даже неважно, давно ли эти физики в последний раз занимались действительно физикой, и ворует ли мэр. В ситуации политического клинча тот факт, что они на самом деле плохие физики, а он — плохой управленец, лишь усиливает их мотивацию к фронде.

Было бы можно проводить антисоциальную политику, если бы не существовало разросшейся и прожорливой элиты, привыкшей к демонстративному потреблению и именно через него выстраивающей свою внутреннюю иерархию статусов. Когда у бабушек обрезают пенсию – на этом фоне отъём запасного кабриолета у любовницы олигарха (или, тем более, министра) не производит на бабушек, а равно на их внуков никакого впечатления. Зато на самого «папика» - и его дальнейшее поведение — эдакий облом влияет весьма и весьма.

Даже если бы Лужков действительно разрушил «Остров фантазий» за компанию с «Речником» — это не помогло бы ему политически выиграть данную ситуацию. Но то, что «Остров», в отличие от «Речника», как стоял, так и будет стоять – сильно усугубляет его ущерб. А значит, либо разгром элиты (а уж та без боя не сдастся, и сможет найти группы, на которые будет опираться в своей фронде), либо – резкий рост протестных настроений. И в том и в том случае – довольно быстрое падение рейтинга.

А значит, и разрушение модели управления, в основе которой лежит непреходящая популярность власти.

Само по себе это не страшно: предыдущий, ельцинский режим многие годы правил при рейтинге в минус три процента – и ничего, выживал. Но это – совершенно другие механизмы коммуникации, другая логика принятия решений, другие типы обратной связи. И – неизбежная трансформация всей пропагандистской машины государства, которая сегодня накрывает собой практически всё политическое поле.

На повестке дня, таким образом — разработка реалистичной модели управления общественной коммуникацией в условиях низкой и всё время падающей популярности верховной власти. То есть — власти, опирающейся на заведомое меньшинство; но меньшинство сплочённое, организованное и политически более сильное, чем все противостоящие ему массовые инерционные силы.

И это заставляет взглянуть на политический опыт 90-х под совершенно новым углом.

Синопсис-1

Представим себе производственный комплекс, который делает некачественные автомобили. Плохая коробка передач, плохой двигатель, плохая трансмиссия, плохой ржавеющий кузов. Плюс к тому, эти автомобили технологически устарели, они не соответствуют современным требованиям скорости, безопасности, управляемости, шумности, потребления топлива, экологии и т.п. Отчаянно сокращающаяся из года в год доля рынка.

Вы – кризисный управляющий. У вас, допустим, даже есть ресурсы на исправление ситуации. Но мало времени. С чего вы начнёте? С отладки производства существующих устаревших моделей или с внедрения новых, отвечающих сегодняшним потребностям рынка? В первом случае риск – полностью потерять рынок через несколько лет из-за архаичного предложения. Во втором – даже не риск, а гарантия потери рынка из-за того, что качество машин, пусть и обновлённых конструктивно, упадёт даже по сравнению со старым модельным рядом. В том числе — именно в результате этого обновления.

Ещё одна метафора, тоже в некотором роде транспортная. Есть большой город, страдающий от хронических автомобильных пробок. К чему приводит строительство в нескольких его частях быстрых широкополосных магистралей? Как ни странно, не к разгрузке, а наоборот – к усугублению проблем трафика. Возникает разбалансировка всей транспортной схемы города. Например, если по восьмиполосной трассе из пригорода в центр могут проехать в два раза больше машин, чем по четырёхполосной – это значит, что с утра центр забивается в два раза быстрее. А значит, и сама эта трасса «встаёт» на час-другой раньше, чем до расширения. Ясно, как дважды два.

Иными словами, технологический апгрейд любого из отдельных звеньев производственной цепочки приводит к дисбалансу всей цепочки в целом. Даже при условии, если потрачены усилия на адаптацию соседних звеньев (в случае городской магистрали – на съезды, тоннели, развязки и т.п.). Что в нашем случае происходит далеко не всегда.

Даже на фоне общего роста «забегание вперёд» какой-то отдельной группы порождает проблему дисбаланса. Тем более острой оказывается эта проблема, если этот быстрый рост в отдельных точках возникает на фоне общей деградации.

Что это значит? Это значит, что медведевская схема модернизации – форсирование «пяти приоритетных направлений» на фоне продолжающегося проседания всей остальной экономики (включая сюда и основного кормильца – ТЭК) – есть та же лужковщина, только уже в масштабах всей российской экономики. Между Медведевым и Лужковым нет никакой разницы, сколько бы гонтмахеры всех мастей ни пытались манифестировать обратное.

И, следовательно, принятый сейчас на вооружение проект модернизации российской экономики неизбежно приведёт к тем же результатам, что и многолетние усилия московской мэрии по модернизации транспортной сети г.Москвы.

Важно понимать это, защищая режим. А его, увы, всё равно необходимо защищать – ибо последствия его гипотетического обвала много более катастрофичны, чем последствия любых такого рода неудач.

Фиксирую позиции.

1. Ближайшие годы для нашей страны – это неизбежная серия аварий, катастроф и неудач. Всё будет ломаться и сыпаться. И главное, что это, увы, нормально. Это так должно быть. Любая модернизация уклада, любая замена звеньев в существующих цепочках всегда проходит со сбоями и авариями. Даже когда речь идёт об апгрейде идеально работающего, отлаженного механизма. Что, как нетрудно понять, не наш случай.
2. Это не означает, что отказаться от модернизации (или ограничиться её симулятивной демо-версией) означает избежать катастроф. Они всё равно будут. Их, правда, будет значительно меньше, как это всегда бывает при любом инерционном сценарии. Но это будет путь тихого, спокойного умирания. И это ещё не факт, что соседи дадут нам дожить свой век и тихо упокоиться с миром.
3. Модернизация системы, хронически сбоящей даже в «штатном», рутинном режиме функционирования – гигантский риск. Разумной управленческой альтернативой было бы сделать модернизацию отложенной – запланировать её реальное начало на 2014—2015, а оставшиеся до «времени Ч» годы потратить на отладку штатного, «статического» режима работы системы. Но это, похоже, политически невозможно.
4. Причина этой невозможности – в том, что столь длинного реального горизонта планирования у системы нет. Все попытки планирования, вроде стратегии-2020, устаревают уже к моменту обнародования ключевого документа. Не только и не столько потому, что эти документы слабые. Сколько потому, что слишком много динамических факторов, меняющих ситуацию независимо от воли субъекта планирования. И слишком мало возможностей и ресурсов выполнять свои планы вопреки внешним доминантам. А значит, единственно возможной тактикой остаётся серфинг на внешних волнах. «Политика в стиле джаз».